Франциска Вудворт – (Не) разведись со мной! (страница 18)
Я помрачнела. Наверняка, у них приказ не только не пускать посторонних и тех слуг, что контактируют непосредственно со мной, но и не выпускать меня без приказа. Все мои планы рухнули, так и не успев начаться. Даже если я закричу и подниму скандал ничего не изменится. Отцу никто не станет прямо сейчас об этом докладывать!
Бросила задумчивый взгляд на Рози, подумывая о том, чтобы надеть её платье и спрятать своё лицо под чепцом. Можно ведь просто опустить голову пониже или прикрыть его стопкой полотенец либо постельного белья, неся их перед собой. Мало ли, потребовалось срочно сменить.
Это могло бы сработать, но я отбросила эту идею. Предстать перед дедушкой в наряде служанки — это ещё больше убедить его в своей взбалмошности. Наследница рода так поступать не станет!
— Зови Оуэна! — приказала я Рози. — Без него не обойтись. Пусть вырубит стражников и расчистит нам путь.
Служанка согласно кивнула, понимая, что иного выхода нет.
— Я быстро! Как раз посмотрю, каким путём лучше идти, где меньше сейчас народа.
Она выскользнула из покоев, а я осталась ждать, нервно расхаживая по комнате. Я понимала, что этим заставляю Оуэна идти против отца, что чревато последствиями для него. В свою защиту он может сказать, что выполнял мой приказ, а его вынудила подчиняться клятва присяги, которую он мне дал. Если не выгонят его после такого, то от меня отстранят точно.
Вот только в моих планах нет намерений оставаться в поместье Диэйт! Я во что бы то ни стало уеду вместе с дедом и возьму с собой верных слуг! Я защищу их, обязана!
Ожидание тянулось мучительно, словно уроки по этикету в детстве, которые для маленькой меня длились целую вечность. Если бы не воспитание и не остатки достоинства, я, наверное, уже изорвала бы в клочья кружевной платок, сжимая его в пальцах.
Наконец мое терпение лопнуло, как тончайший фарфор от слишком высокой температуры. Милиса в двенадцать лет таким образом испортила одну чашку из дорогущего набора, которые в поместье привезла еще моя мама. В ее руках только ручка от чашки и осталась… К слову, тогда вину за порчу этого набора на себя взяла я…
Я приоткрыла дверь и осторожно выглянула в коридор. Тишина давила сильнее любых криков. Но стоило мне уловить шум со стороны выхода, как я уже не смогла оставаться на месте. Если бы не платье и все еще немножко деревянное тело, я бы бросилась туда бегом. Если Оуэн победил — нельзя терять ни мгновения, пока кто-нибудь не явился узнать, что произошло. Если же нет… Что ж, тогда я прорвусь к дедушке сама, пусть даже мне придется пройти сквозь весь этот дом, как через вражеский двор.
Но, слава Вейстерским богам!
У выхода меня ждали Оуэн и Рози. А на полу, бесчувственные и совершенно беспомощные, лежали двое стражников. Мое сердце на миг замерло, а затем в груди словно солнышко вспыхнуло, такой большой радостью, что я едва не рассмеялась вслух.
— Живы? — спросила я, указывая на лежащих рыцарей.
— Конечно, леди. — ответил Оуэн и склонил голову, а затем совершенно по-хулигански мне улыбнулся. — У них незапланированный отдых. Проспят несколько часов.
— Идемте, — я тронула Оуэна за плечо, желая хотя бы через прикосновение передать мою благодарность. — И как можно скорее!
Глава девятая
Меня не хотели пускать, лакеи даже порывались юркнуть внутрь для доклада о моем приходе, но Оуэн и тут не оплошал. Скрутил одного из лакеев, а второго оттеснил так, что ему попросту не хватило ни времени, ни сил для совершения маневра. Да и будем честны огромные дубовые двери не так-то легко отворить в одиночку. Опять же я знала наверняка, что всю площадь столовой окутывает магия отца, призванная для того, чтобы никакой внешний фактор не мог помешать его времяпровождению с эрцгерцогом Ардором. Во время таких приватных встреч, слуги пользовались совсем иным входом, служебным коридором, ведущим прямо с кухни, и на постоянной основе в столовой не находились. В итоге Оуэн одержал безоговорочную победу, и второму лакею, что еще оставался в сознании, пришлось стиснуть зубы, и молча смотреть на то, как Рози и мой рыцарь отворяют для меня двери.
В Рубиновую столовую я ступала уже одна. И, признаться, на миг пожалела, что не могла взять с собой хотя бы Рози. Пусть и молчаливая, но все же поддержка, она бы придала мне больше храбрости. Впрочем, отступать мне уже было некуда.
Столовая, как и следовало ожидать, сияла. Алые портьеры, позолота на лепнине, длинный стол из темного дерева, отполированный до зеркального блеска, а также множество свечей, горевших ровным, неестественно спокойным пламенем. Магия отца держала столовую в безупречном коконе тишины и порядка.
Меня пока не заметили. Отец говорил тост, держа в руках хрустальный бокал, мачеха улыбалась, глядя прямо на эрцгерцога с видом победителя, а Милиса смотрела на отца с видом невинной покорности. Единственным, и самым первым, кто заметил меня был дедушка, потому как сидел во главе стола. Я же, словно забыла обо всем, о своей мести, о страхе, обо всем буквально — потому что…
Эрцгерцог выглядел так, словно шагнул ко мне с полотна портрета, он не был призраком прошлого, и его образ не был приукрашен льстивой рукой художника. Я никогда не верила, что портреты, которые я видела, передавали действительность. Думала, дедушку изображали таким, каким он был в молодости: величественным, прекрасным, в какой-то степени недосягаемым. Ведь возраст у него все же был почтенным. Однако вечно забывала о том, что почтенным для простого человека, а не для
О боги!.. Да он выглядел ровесником моего отца!
Если бы не болезнь, безжалостно иссушившая его, он, наверное, казался бы не человеком, а воплощением древней власти. Но сейчас её тень лежала на всем: на слишком худом лице с острыми скулами, на впалых щеках, на бледной, почти прозрачной коже. Тёмные, почти черные круги залегли под глазами, словно их выжгли бессонными ночами и болью. Губы были сухими, плотно сжатыми. А взгляд… В нем не теплилось даже искры жизни. Только глубокая, вязкая печаль, от которой у меня сжалось сердце.
Я жадно рассматривала черты Никлауса Ардора, забыв и где сама нахожусь, и для чего вообще пришла. Потому как… Я почти была его копией! Те же длинные серебряные волосы, точно как у меня, собранные у висков. Тот же овал лица, разве у меня более миловидный, более мягкий и женственный. Те же темные шоколадные глаза, из-за боли и тоски в них казавшиеся почти черными. Я столько раз плакала из-за того, что не похожа на отца. Считала это своей слабостью, своим позором, а теперь видела наверняка, что попросту ничего не унаследовала от рода Диэйт. Моя кровь и плоть — отражение великого рода Ардор!
И вот вопрос, а где же раньше были мои глаза? Почему я так отчаянно желала быть частью рода Диэйт, когда все во мне буквально вопило о том, что я — истинная наследница Ардора?!
Громкий хлопок разорвал вязкую тишину и как будто рывком выдернул меня из оцепенения. Я вздрогнула, и только тогда поняла, что стою почти у самого края стола. Нелепо огромного, торжественно накрытого, расположенного в самой середине просторной столовой. Белоснежная скатерть ослепляла, хрусталь поблескивал в свете люстр, столовое серебро отражало дрожащие огоньки свечей… Всё вокруг казалось слишком красивым, слишком праздничным для той лжи, которая только что раскрылась. Или почти раскрылась. Я сморгнула так и не выступившие слезы, и медленно перевела взгляд на виновника звука.
Мой отец сидел с побелевшими пальцами, сжимая осколки бокала прямо в ладони. Тонкое стекло не выдержало и лопнуло, эхом отозвавшись на его внутренний ужас. Алые капли сорвались вниз и упали на безупречную скатерть, расплываясь на ней тревожными пятнами. Всего на одно мгновение в его глазах мелькнула паника. Самая настоящая и неприкрытая!
Доводилось ли мне вообще видеть такое на его лице? Кажется, что нет…
Затем отец резко вскочил из-за стола, так поспешно, что нож упал на пол с резким звоном.
— Каролина? — произнес он.
В его голосе было слишком много эмоций: испуг, неверие, досада… И что-то похожее на вину, но настолько слабое, что я не позволила себе в неё поверить.
Я уже смотрела не на него.
Мачеха застыла, сравнявшись по цвету с той самой скатертью. Губы её дрогнули, затем сжались. В глазах, обычно холодных и расчетливых, металась паника. Она не знала, что делать. Не знала, куда деть руки, куда смотреть, как снова натянуть на лицо привычную маску добродетели.
Милиса выглядела не лучше. Нежный румянец, ещё мгновение назад делавший сестру очаровательной, исчез, оставив лицо тусклым и растерянным.
— Каро… дочь моя… — Голос отца прозвучал столь нежно, что я едва удержала бесстрастное лицо. — Мы… мы полагали, ты нездорова.
Дочь моя. Надо же!
От этих слов внутри всё болезненно передернулось. Как ловко попытался укрыться за нежностью, которой мне так отчаянно не хватало все эти годы. Мачеха тут же поднялась следом, но сделала это слишком быстро. Стул с противным визгом отъехал назад.
— Разумеется, мы велели передать, чтобы тебя не тревожили, — заговорила она с натянутой улыбкой. — Ты ведь так жаловалась на мигрень. Ах, бедное дитя, зачем же ты встала?