Франсис Карсак – Так скучают в Утопии (страница 19)

— Но вы и сами убиваете! Взять хотя бы тебя и Гхама...

— Гхам хотел На-эх-Нха, и я тоже. Но я же не убил младших братьев Гхама, как это сделал твой Апетксоль, когда сжег хижины своих врагов!

Так мы говорили, вечер за вечером, сидя перед моей хижиной из веток и шкур, под большим навесом, пока я чинил оружие, На-эх-Нха готовила ужин, а дети играли между палатками. Стоял конец осени, ночи были уже холодными, и мне было жаль Атлана, когда он возвращался в свою небольшую лачугу, которую мы построили для него, и проводил там одну ночь за другой без женщины, которая могла бы его согреть, а просто-напросто свернувшись в клубок под накидками из шкур, в своем одиночестве.

Зима была для него крайне суровой. В его краю редко бывало холодно и выпадало мало снега. Охотиться стало трудно, дичь зачастую было нелегко убить. Ему пришлось научиться перемещаться на снегоступах по рыхлому снегу, и я неоднократно был вынужден посылать На-эх-Нха массировать ему сводимые ужасными судорогами ноги. Разумеется, у нас имелись немалые запасы провизии в тайнике, вырытом в постоянно замерзшей земле в небольшой глубокой долине, куда солнце почти не попадает, но Хорг позволял прикасаться к ним лишь в случае абсолютной необходимости. Зима выдалась долгой, и никто не знал, будет ли дичь еще и весной, поэтому нам часто приходилось голодать. О, это был не тот голод, от которого человек истощается и скручивается вдвое, держась за живот, но такой, который проникает к вам в голову и заставляет грезить о жаренных оленьих ногах или больших кусках мяса мамонта, принимающих коричневатый оттенок на горячих камнях. Естественно, наши женщины и дети ели прежде Атлана, и так как он редко возвращался с добычей, ему приходилось удовольствоваться худшими кусками мяса, если таковые вообще оставались. Он не жаловался — просто становился все более и более худым и слабым. Тем не менее и у него случился час триумфа. Как-то вечером, с наступлением темноты, мы все вернулись с пустыми руками. Дети бродили вокруг с жалким видом или же прижимались друг к дружке у огня, женщины глухо ворчали. Хорг и Голь-колдун о чем-то тихо переговаривались: их авторитет пошатнулся. Заклинания Голя оказались тщетными, и различные охотники уже открыто спрашивали, не оскорбил ли он какого-нибудь могущественного духа. Хорг объявил, что на следующий день, если охота не улучшится, откроем тайник. И тогда, посреди ночи, раздалось нечто слабо напоминавшее крик об окончании охоты племени, крик, который издают, когда дичь убита и уже неважно, перепугаешь ли ты им остальных животных или же нет. Но кто кричал, да еще так неуклюже? Мы все были под навесом, за исключением... чужеземца.

— Кхор, Нарам, возьмите факелы и сходите посмотрите! — сказал Хорг.

Мы спустились по склону. Крик пришел с востока. Мы направились в ту сторону и прошли примерно столько шагов, сколько можно сосчитать по тридцати ладоням, после чего Кхор бросил крик «отыскания», тот, что обозначает: «Я здесь, ты где?» Ответ последовал откуда-то совсем рядом, из-за березовой рощицы, и мы нашли Атлана, двух мертвых оленей и многочисленные следы.

В тот вечер под навесом была пирушка, и даже глубоко ночью все еще слышался треск разбиваемых для извлечения костного мозга костей.

На следующий день в хижине вождя состоялся совет. Я на нем не присутствовал, так как не был еще Старейшиной, но Кхор рассказал мне то, что мог рассказать. Было решено, что чужеземец, давший племени лук и убивший двух оленей, когда ни один другой охотник ничего не убил, весной пройдет обряд посвящения и впредь будет считаться одним из нас. Кхор примет его в клан Медведя, который он возглавляет. Оставалось загадкой: как Атлан, обычно такой неловкий, убил двух оленей? Я спросил у него об этом в тот же день. Он улыбнулся и ответил:

— На это есть две причины. Во-первых, вдали от всех, я каждый день терпеливо тренировался посылать стрелу туда, куда я хочу.

— Тренировался?

— Я стрелял и стрелял, и стрелял по старой шкуре, подвешенной к дереву. Я знаю, что вам такое представление чуждо. Вы учитесь всему, делая это. На охоте вы ежедневно используете, быть может, не меньше стрел, чем пальцев на одной руке. Я выпускал их по многу-многу пальцев руки, отходя от мишени все дальше и дальше. Именно так делал мой народ. Ты, и Кхор, и Лам — все вы считаете себя отличными лучниками. Видел бы ты, что мог сделать Конкулан, главный из лучников принца! Да и многие другие! А во-вторых, вы пользуетесь луком так, как пользовались копьеметалкой: вы приближаетесь к добыче — самым чудесным образом, я бы так никогда не смог! — пока не окажетесь в десяти шагах от нее, но сколь ловкими бы вы ни были, часто бывает, что животное убегает прежде, чем вы подкрадетесь достаточно близко. Я же выпустил свои первые стрелы с расстояния в столько шагов, сколько можно сосчитать по пальцам десяти рук! Разумеется, стрела входит не слишком глубоко, но она ранит и замедляет добычу, и потом уже можно легче приблизиться к ней.

— Но если она ускользнет, то, быть может, умрет — без особой пользы для кого бы то ни было, за исключением разве что волков!

— Я не говорю, что всегда следует охотиться подобным образом. Но порой, как вчера вечером, в этом есть свои преимущества.

IV

Когда наступила весна, Атлан прошел обряд посвящения. О ритуалах я рассказывать не буду. Вы и сами все уже прошли первую и вторую стадию, и потому знаете, из чего они состоят. Что касается третьей, то и вам и не нужно о ней знать. Не сейчас, вы еще слишком юны. Он отважно прошел все испытания, хотя, вероятно, для взрослого мужчины было довольно унизительным то, что на первой стадии с ним обращались, как с маленьким ребенком! Но от моего внимания не ускользнуло, что, когда Голь посвящал его в тайны мира духов, он лишь сделал вид, что верит в них, желая доставить нам удовольствие. Ему хватило мудрости не сказать ничего такого, что могло бы показать его истинные мысли.

Наступившее затем лето выдалось для нас хорошим. Дичи было полным-полно, было тепло, но при этом без жары. Атлана теперь считали своим в кругу мужчин, хотя некоторые из них и не выказывали по отношению к нему ни симпатии, ни уважения. Дважды или трижды ему пришлось драться на кулаках, и во всех этих случаях он уступал противнику, но на этом все и закончилось, ибо у него имелись и друзья, в том числе Убийца Львов!

Если говорить о девушках, то Эния уже перестала убегать, когда он приближался к ней. То была высокая девица, уже видевшая две ладони и четыре пальца весны, дикая, как пантера; за ней ухаживали многие парни, но ни одному из них она так и не ответила взаимностью. Одного из них, слишком приставучего, она даже полоснула кремнёвым лезвием по щеке, отчего у него навсегда остался на лице длинный шрам. «Меченого» звали Тхарг, он был прекрасный охотник, и никто не понимал, почему Эния отвергала его преимущества. Но отец Энии два года тому назад был убит носорогом, и мать, а также другие немолодые женщины, поддерживали девушку в этом решении. Женщины — сила, с которой в племени необходимо считаться, ибо они могут сделать жизнь охотников невыносимой и постоянно сеять раздор. Поэтому Хорг посоветовал Тхаргу поискать другую жену, но тот и слышать об этом ничего не хотел: или Эния, или никто. В общем, когда он увидел, что к Атлану девушка, напротив, относится благосклонно, принимает от него подарки, тогда как его, Тхарга, подношения отклонила все до единого, он произнес слова смерти.

Дело было серьезное, так как при любом исходе сражения племя потеряло бы одного из охотников. Когда я сам дрался с Гхамом из-за На-эх-Нха, то не намеревался его убивать. Это вышло случайно. Последний бой со смертельным исходом у нас в племени состоялся много лун тому назад, когда Голь был совсем еще дитя. Но слова были произнесены, духи ветров, неба и вод взяты в свидетели, и тут уже нечего было поделать. В общем, Хорг решил так: чтобы сражение было равным, оно состоится на луках и с восьми ладоней шагов.

К всеобщему удивлению, все закончилось очень быстро: спустя несколько мгновений Тхарг уже лежал на спине с одной стрелой в животе, а другой — в груди, тогда как Атлану стрела противника лишь слегка оцарапала левую руку. Голь заявил, что духи высказались, и Тхарга подняли на помост из веток, куда укладывают мертвых, так как лишь вождей хоронят в пещере.

В тот же вечер Атлан пришел ко мне. Он был потрясен.

— Ну всё, Нарам, теперь я — такой же, как вы! Теперь я — всего лишь варвар, почти дикарь!

Я пожал плечами.

— Никто не заставлял Тхарга произносить слова смерти, Атлан! Вероятно, он поступил так, потому что думал, что сможет убить тебя без малейшего риска. Тем хуже для него! Что говорит Эния?

— Она горда тем, что я убил из-за нее!

— Да нет же! Она горда тем, что ты показал себя мужчиной! Она будет для тебя прекрасной женой: она очень ловко разделывает оленьи шкуры! И не ты ли рассказывал мне, что в твоем краю благородные люди иногда сражались до тех пор, пока один из них не убивал другого, из-за улыбки женщины? Так чего ты грустишь?

— Может, ты и прав. Но я бы предпочел... Ах, не будем об этом!.. Тебе все равно не понять, Нарам!

Я и в самом деле не понимал его, да и сейчас все еще не понимаю. Но это и не важно. В следующую луну Атлан взял Энию в жены.