Франсис Карсак – Робинзоны космоса. Бегство Земли. Романы. Рассказы (страница 83)
Но, как я уже говорил, с момента нашей последней с ними встречи марсиане тоже добились немалого прогресса, и мы, словно какие-нибудь французы, оказались не готовыми к их новой стратегии. На сей раз из треножников ударили не тепловые лучи, как при первом нашествии, но нечто иное — радиация, которая не убила вставших на ее пути, но погрузила в состояние глубокой каталепсии. Марсиане систематично — либо на триподах, либо на летательных аппаратах, напоминающих пресловутые «тарелки» — обошли, облетели всю Землю, и государства, одно за другим, пали под их натиском, а люди потеряли сознание. Эта каталепсия продлилась ровно две недели.
О том, что происходило в эти пятнадцать дней, мы можем лишь догадываться. Свидетелей тому не было, и все случилось столь быстро и внезапно, что никому даже в голову не пришло настроить автоматические регистраторы. Когда, спустя две недели после первой атаки, начали приходить в себя первые пострадавшие, все выглядело обычным, за исключением тел, коими было усеяно все вокруг... А марсиане улетели.
Сначала люди терялись в догадках относительно причин этого отлета. Кто-то даже выдвинул гипотезу, что это было лишь предупреждение, что марсиане, завоевав Венеру, потеряли интерес к Земле и хотели просто-напросто продемонстрировать свое могущество, предлагая нам тем самым удовольствоваться Луной и не заходить дальше. Действительно, ничто, похоже, не пропало, людские потери оказались практически нулевыми, и даже запасы пригодной для расщепления материи не были ни разворованы, ни приведены в негодность.
Мало-помалу проявился такой тревожащий факт: на Земле не стало больных. Разумеется, люди по-прежнему умирали от несчастных случаев, старости, сердечной недостаточности, некоторых видов рака, но случаев инфекционных заболеваний нигде больше не отмечалось. Тиф, чума, холера, оспа, даже простой грипп внезапно исчезли, улетучились! Медицинские лаборатории лихорадочно проводили одни анализы за другими. Повсюду, даже на дне Курильской впадины, брали пробы грунта. В какой-то момент стало очевидно: нигде — ни на суше, ни на море, ни в воздухе — не осталось ни одного патогенного микроба!
Негодяи! Теперь их замысел не вызывал сомнений: они вернулись, чтобы отомстить — не нам, но нашим самым могущественным союзникам, которые однажды уже вынудили их оставить нашу планету: добрым старым микробам.
Но они еще пожалеют об этом! Один из их летательных аппаратов разбился при отлете, и мы обнаружили в нем то, что откроет нам дорогу в небо. Мы располагаем безграничными средствами, и вскоре неисчислимый флот — на сей раз земной — появится над Марсом и Венерой.
И тогда наступит уже наш черед вершить возмездие. Последнее слово останется за человеком. Это так же верно, как и то, что я — У. М. Макинтош, генеральный секретарь Международного треста фармацевтических препаратов!
Человек, который захотел стать богом.
(L’HOMME QUI VOULUT ETRE DIEU. 1978)
Очень-очень давно, во мраке времен, за пределами людской памяти, существовал в Океане чудесный остров. Небо над ним всегда было голубым, и солнце сияло над многочисленными лесами, озерами и реками, полями и городами людей. Города эти поднимали к лазурному небу высокие, величественные сооружения и храмы с покрытыми золотом крышами. Народ там был красивым, мудрым и сведущим в магии. Над ним царили справедливые и спокойные боги. В главном храме столицы существовала школа Мудрецов, которые преподавали науки наиболее одаренным молодым людям. Среди них выделялся Хор-Атла. То был хрупкий юноша с блестящим умом, но речи его были суровы и горьки, а сердце источено сомнением и честолюбием.
Стоял прекрасный тихий вечер. Солнце только что исчезло за западным горизонтом, и звезды мерцали над пилонами города. Мягкий свет падал из окон, и воздух был нежен, как песня любви. Он дрожал от легкомысленного смеха девушек. Мужчины после тяжелого рабочего дня безмятежно наслаждались радостями жизни. На вершине Великой Пирамиды светящиеся квадраты отмечали зал, в котором заседал Совет Мудрецов. А Хор-Атла бродил среди апельсиновых деревьев, размышляя перед бесконечностью неба.
«Кто я? Что я? Каково мое призвание? И какое мне дело до привычных радостей? Я красив, я лучший на стадионе, любимый ученик Мудрецов. Почему все это меня не удовлетворяет? В моем сердце неутолимая жажда, и мой ум испытывает неутолимую жажду? Откуда идет эта жажда? Кем я буду? Царем, Верховным Мудрецом? А потом? Смерть? О ночь, к чему быть человеком, когда существуют Боги!»
Прошли годы. Хор-Атла постепенно поднимался все выше и выше по лестнице посвящённых. Он уже давно презирал игры на стадионе и улыбки девушек. Дни он проводил в близлежащих горах, медитируя, а ночи — за изучением священных текстов. Он был одинок в этом мире. И, мало-помалу, росли его знания и его магическая сила.
Годы по-прежнему утекали в обычном для Земли ритме. Хор-Атла был теперь почти стариком. Его знание стало огромным. Он хранил его в тайне и всегда работал в герметично закрытой комнате. В народе рассказывали, что по ночам он говорит со звёздами. Дети убегали от него в страхе, а с людьми он заговаривал лишь тогда, когда они обращались к нему за советом. Его советы всегда были хороши, и однако же никто не приближался к нему без содрогания. Глаза его были неподвижны и устремлены вдаль, будто ослепленные блеском сокровенной мечты, и, тем не менее, казалось, что они насквозь пронзают людские сердца. Коллеги по Совету страшились его речей, суровых и полных горькой, пессимистической мудрости. Да и в его собственной груди билось сердце мрачное и отчаявшееся, ибо не наслаждался он ни одной из радостей жизни.
Как-то ночью он нашел то, что искал так долго: магическую формулу, позволяющую подняться в места проживания богов. Так он попал в большой зал, расположенный за пределами пространства, в большой зал, в котором собрались боги. Они спали, утомленные своей вечностью. Из рук Хакну, верховного бога, выскользнула Книга Бытия, содержащая магические формулы, с помощью которых из первоначального Хаоса бралось нужное. Хор-Атла бесшумно приблизился, полистал книгу и отправил богов в небытие. Его охватила огромная радость. Его мечта осуществилась! Теперь бессмертие, всемогущество и всезнание будут принадлежать ему! Он жадно прочел все книги и узнал таким образом все тайны Вселенной. Он стал богом!
И тогда ему сделалось скучно...
Штриховка.
(HACHURES. 1954)
Это ж надо быть таким дураком!
За мою уже достаточно продолжительную жизнь несносный характер не раз меня подводил, но никогда еще я так не жалел о вспышке гнева. Подумать только: в моих руках был секрет межпланетного общения, быть может, даже межпланетных путешествий... а я все разрушил, тупо, в порыве дурного настроения.
Это случилось уже довольно-таки давно. Три года тому назад, если быть точным. И вот уже три года я каждое утро встаю перед зеркалом и с горечью повторяю: «Жак Бернар, ты — осел!»
Ладно! Какой смысл плакать над пролитым молоком, как любила повторять моя старая тетушка. Вот как все было.
6 апреля 1955 года — будь проклят тот день! — явившись в институт, я сразу же отправился в чертежный зал. Накануне я оставил там целую серию крупных геологических профилей, которые нужно было скопировать на кальку и покрыть штриховкой. Чертежником у нас тогда работал — да и сейчас работает — весьма своеобразный тип, молодой кретин, напрочь лишенный инициативности, но превосходно выполняющий запрашиваемые чертежи. когда ты ему все подробно растолкуешь. Это безликое, предающееся грёзам, вечно сонное существо, преисполненное болезненной раздражительности. Не берусь объяснить, как ему вообще удается провести прямую линию, тем не менее, факт есть факт: он вычерчивает линии абсолютной прямизны с размеренностью автомата. Когда я вошел в зал, он как раз заканчивал штриховать последний профиль — с одной стороны его приоткрытого рта болтался высунутый от усердия язык, с другой торчал, словно приклеенный, вечный, уже погасший окурок.
— Вот, патрон, готово. Пришлось с полночи проработать, чтобы успеть к утру.
Он гордо протянул мне рулон чертежей. Я схватил его, развернул — и не сдержался:
— Кретин! Неандерталец! Питекантроп! Я же сказал: «непрерывная штриховка», диплодок вы безмозглый! А вы мне что сделали? Штриховку прерывистыми линиями! Да еще неравномерно расположенными! Точки, тире — и все это абы как! Точка, точка, черточка, точка, черточка! Черт бы вас побрал! Никогда не знаешь, когда поручаешь вам что-нибудь, что из этого выйдет! Боже правый, да вы мне сейчас все переделаете, и немедленно!
Я в ярости скомкал весь рулон и наклонился, чтобы бросить его в погасшую печь.
— Подождите, патрон! Похоже, я потерял один оригинал!
— Только этого не хватало!.. И какой же?
— Профиль большого карьера Дельпон!
Разгладив листки, я вытащил обозначенный профиль.
— Хорошо. Сделаете вот с этого. Только на сей раз без фокусов, или вылетите с работы к чертям собачьим!.. Да и вообще, — добавил я, уже смягчаясь, — как вы могли учудить такое?
— Не знаю, патрон. Работал поздно, похоже, задремал немного. Я был очень уставший, но знал, что это срочно и...
Мне стало жаль его, так старавшегося как можно лучше выполнить порученную ему работу, но получившего лишь нагоняй.