Франсис Карсак – Робинзоны космоса. Бегство Земли. Романы. Рассказы (страница 42)
— Ну, тогда я пошел, — сказал я Полю. — Буду ждать у тебя.
— Да, хорошо. Дождись меня. До свидания, Кельбик.
— Но я вовсе не Кельбик! — изумился я.
— Да-да, точно. Извини, это я от усталости.
На следующий день ко мне заехал доктор.
— Пожалуй, будет лучше перевезти его домой, — сказал он. — Ночь прошла беспокойно, он все время звал вас. Бредил, произносил какие-то непонятные слова вперемежку с французскими. Упорно твердит, что белые стены больницы — это стены морга. Здесь, у себя, в привычной обстановке, он поправится гораздо быстрее.
Старая экономка Поля подготовила его спальню, и вскоре мы уже укладывали его на кровать, подогнанную специально под его рост, — он ей очень гордился. Я остался с ним. Он проспал дотемна, а когда проснулся, я сидел у его изголовья. Он долго рассматривал меня, а потом сказал:
— Понимаю, ты хотел бы узнать, что со мной случилось. Я всё тебе расскажу. Позднее... Видишь ли, это настолько невероятно, что я и сам все еще не могу в это поверить. И это так удивительно! Сначала мне было страшно. Но сейчас! Ха, сейчас!..
Он расхохотался.
— В общем, сам увидишь. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. Я в долгу не останусь. Мы еще повеселимся в этой жизни, вдвоем — ты и я! У меня есть кое-какие идеи, и ты мне, вероятно, понадобишься.
Затем он сменил тему разговора и принялся расспрашивать, как идут дела на электростанции, снова расхохотался, когда я сказал, что генераторы вышли из строя. На следующий день он был на ногах даже раньше меня. Через два дня я вынужден был уехать, сначала — в Тулузу, потом — в Африку.
Вскоре я получил от него короткое письмо. Генераторы заработали так же загадочно, как и поломались. Поль сообщал также, что намерен оставить свою нынешнюю должность и поступить в университет Клермон-Феррана, чтобы «поучиться» (это слово было в кавычках) у профессора Тьебодара, знаменитого лауреата Нобелевской премии.
По счастливой случайности, едва я защитил в том году диссертацию, как в том же самом университете открылась вакансия, и мне предложили прочесть курс лекций. Тотчас же по прибытии я бросился разыскивать Поля, но ни дома, ни на факультете его не оказалось. Нашел я его в нескольких километрах от Клермона, в центре ядерных исследований, которым руководил сам Тьебодар.
Проникнуть в центр было сложно даже для работника университета, и мне пришлось сделать письменный запрос, адресованный самому директору. Вахтер не стал от меня скрывать, что шансов на успех у меня практически нет, однако, к его величайшему удивлению, меня тотчас же приняли. Тьебодар находился в своем кабинете, где сидел за столом, на котором необычайно аккуратными стопками были разложены всяческие бумаги. Он сразу же, не ходя вокруг да около, принялся расспрашивать меня о Поле.
— Давно вы его знаете?
— С самого рождения. Мы вместе учились.
— Он был силен в математике еще в лицее?
— Силен? Скорее средних способностей. Но почему вы спрашиваете?
— Почему? — взревел он. — Да потому, мсье, что он, несомненно, величайший из современных математиков, а вскоре станет еще и самым великим физиком! Он меня поражает — да что там: просто ошеломляет! Является ко мне какой-то рядовой инженеришка, скромно просит возможности поработать под моим руководством и за полгода делает больше важных открытий, чем я за всю свою жизнь! И с какой легкостью! Словно это его забавляет! Когда мы сталкиваемся с какой-либо сложнейшей проблемой, он улыбается, удаляется домой, а назавтра приходит с готовым решением!
Тьебодар немного успокоился.
— Все расчеты он делает только у себя дома. Всего лишь раз мне удалось заставить его поработать в его кабинете, у меня на глазах. Он нашел решение за полчаса! И самое интересное, у меня тогда сложилось впечатление, что он его уже знал и просто-напросто старался вспомнить. Иногда, как мне кажется, он делает все для того, чтобы упростить свои расчеты — лишь бы их смог понять я, я, Тьебодар! Я навел справки у его бывшего директора. Тот сказал, что Дюпон, конечно, неплохой инженер, но звезд с неба не хватает! Если этот удар молнии превратил его в гения, то я тотчас отправляюсь на станцию и буду торчать возле генератора во время каждой грозы! Ну да ладно. Вы найдете его в блоке № 4 — там у нас находится беватрон. Но сами туда не входите! Пусть его вызовут. Вот ваш пропуск.
Поль ужасно обрадовался, когда узнал, что отныне я буду жить в Клермоне. Вскоре у нас вошло в привычку наведываться друг к другу в лаборатории, а поскольку оба мы были холостяками, то и обедали мы вместе в одном ресторане. По воскресеньям я часто выходил с ним по вечерам поразвлечься, а однажды он целую неделю провел со мной в походе по горному массиву Пюи-де-Дом. Именно тогда он разработал теорию вулканизма, в основе которой лежит ядерная физика, — в списке работ эта теория, немало меня изумившая, фигурирует под № 17.
Характер его заметно изменился. Если раньше он был скорее холоден, спокоен и неприметен, то теперь у него появились властность и явное стремление повелевать. Все более и более бурные столкновения происходили у него с Тьебодаром, человеком прекрасным, но вспыльчивым, который, несмотря ни на что, продолжал считать Поля своим преемником на посту руководителя Ядерного центра. Во время одной из этих стычек передо мной и начала приоткрываться завеса тайны.
Меня теперь хорошо знали в Центре, и у меня был постоянный пропуск для входа на территорию. Однажды, проходя мимо кабинета Тьебодара, я услышал их раскатистые голоса.
— Нет, Дюпон, тысячу раз нет! — кричал профессор. — Это уже чистейший идиотизм! Это противоречит принципу сохранения энергии и математически — вы слышите? — ма-те-ма-ти-чес-ки невозможно!
— С вашей математикой, может и так, — спокойным тоном ответил Поль.
— То есть как это —
— Изложу, обязательно изложу! — взорвался Поль. — И вы ничего в них не поймете! Потому что эта математика ушла от вашей на тысячи лет вперед!
— На тысячи лет, вы только его послушайте! — слащавым голосом проговорил профессор. — И на сколько же тысяч, позвольте узнать?
— Ах, если бы я только знал!
Хлопнула дверь, и Поль возник передо мною.
— А! Ты здесь. Слышал?
Он выглядел крайне возбужденным.
— Да, у меня особая математика. Да, она ушла от его математики на тысячелетия вперед! И я узнаю, на сколько тысячелетий. И тогда...
Он резко умолк.
— Я слишком много болтаю. Это и там было моим недостатком.
Я смотрел на него непонимающим взглядом. На электростанции у него, напротив, была репутация молчуна, который лишнего слова не скажет. Он, в свою очередь, взглянул на мое изумленное лицо и улыбнулся.
— Нет, я говорю не о станции! Когда-нибудь ты все узнаешь. Когда-нибудь.
Прошел год. В январе в научных журналах за подписью Поля Дюпона появилась серия коротких статей, которые, по словам специалистов, совершили настоящий переворот в физике, переворот даже более значительный, чем квантовая теория. Затем, в июне, как гром среди ясного неба, всех потряс основной труд Поля, поставивший под сомнение принцип сохранения энергии, а также теорию относительности, как общую, так и частную, и попутно ниспровергавший принцип неопределенности Гейзенберга и принцип запрета Паули. В этом труде Поль демонстрировал бесконечную сложность так называемых элементарных частиц и выдвигал гипотезу о существовании еще не открытых излучений, распространяющихся гораздо быстрее света. Против него ополчился весь научный мир. Физики и математики всех стран, все мировые лауреаты Нобелевской премии объединились, чтобы разгромить Поля, но проведенная им серия абсолютно неопровержимых, решающих экспериментов доказала самым заклятым его врагам, что он был совершенно прав! Теоретически, он все еще оставался молодым ученым из Ядерного центра в Клермоне, практически же, он был физиком № 1 всего земного шара.
Он продолжал жить очень скромно в своей небольшой квартире, и каждое воскресенье мы отправлялись с ним на прогулку в горы. Как-то вечером — мы как раз возвращались с одного из таких променадов — Поль наконец заговорил. Он предложил мне подняться к нему. Его рабочий стол был завален рукописями. Видя, что я направляюсь к столу, Поль хотел было меня удержать, но потом весело рассмеялся.
— Вот! Почитай! — сказал он, протянув мне какой-то листок.
Тот был покрыт некими кабалистическими знаками, причем то были не математические символы, а совершенно незнакомые мне буквы.
— Да, я заказал особый шрифт. Мне гораздо удобнее пользоваться им, чем вашими буквами. К ним я так и не смог до конца привыкнуть.
Я смотрел на него, ничего не понимая. И тогда, очень осторожно и мягко, он произнес:
— Я Поль Дюпон, твой старый друг Поль, которого ты знаешь с пеленок. Я по-прежнему Поль Дюпон. Но я также и Хорк Акеран, верховный координатор эпохи Великих Сумерек. Нет, я не сошел с ума, — продолжал он. — Хотя я прекрасно понимаю, что такая мысль может у тебя возникнуть. Однако выслушай меня, я хочу наконец кое-что тебе объяснить.
На какой-то миг он задумался.
— Даже не знаю, с чего и начать. Ага! Понял... Историю Хорка до того, как он встретился с Полем Дюпоном, ты прочтешь когда-нибудь в этой рукописи. Историю самого Поля Дюпона ты и так знаешь не хуже меня, во всяком случае, вплоть до той знаменательной августовской ночи. Поэтому я начну с того момента, когда в разгар грозы стоял возле генератора.