Франсис Карсак – Неторопливая машина времени (страница 38)
Она заметила зеркало в пыльной витрине одной из лавчонок, набор товаров в которых зависит исключительно от столь характерных для небогатых людей финансовых затруднений в конце каждого месяца. Здесь периодически скапливаются груды самых разнородных предметов: фарфоровые пастушки, картины сомнительного происхождения, разрозненные предметы столовых сервизов. Зеркало было самым обычным — небольшой прямоугольник в узкой рамке темно-фиолетового цвета. Оно было не слишком красивым, если не считать удивительной прозрачности и слабого розового оттенка стекла. Откуда оно появилось в лавочке старьевщика? Никто не ответил бы вам на этот вопрос, тем более, владелец лавочки, казавшийся совершенно потерянным, который с утра до вечера приобретал всё новые и новые бесполезные предметы, и для которого все клиенты были на одно лицо.
Каким образом у Кристины, отказывавшей себе в самом необходимом, рассматривавшей ремонт туфель как неразрешимую проблему, — каким образом у неё возникла сумасбродная мысль приобрести это зеркало? При всём желании она не смогла бы ответить на этот вопрос. Ей просто захотелось обладать этим зеркалом в тот самый момент, когда она увидела его на затянутой паутиной полке, захотелось с такой силой, что образовавшаяся после покупки дыра в её бюджете показалась ей чем-то совершенно несущественным.
Теперь же зеркало превратилось для неё в столь большую ценность, что никакие сокровища мира не заставили бы её расстаться с ним.
Кристина отнюдь не выглядела красавицей. Небольшое тщедушное тело, длинный, похожий на хоботок землеройки нос, серый цвет кожи, карие, неприятно выпуклые глаза, блёклые волосы мышиного оттенка. Она работала весь день за жалкую плату, беспрекословно подчиняясь сердитым приказам ворчливой женщины, с удовольствием перекладывавшей свои проблемы на плечи подчинённых. Её комнатушка, оплата которой жестоко терзала скромный бюджет два раза в месяц, выглядела убого; потрёпанные обои цвета гусиного помёта, кровать с торчащими во все стороны пружинами матраца, подслеповатое окошко, из которого можно было увидеть только крыши. Она была одинока, одинока так, как может быть с женщиной в большом городе, где каждый занимается только своим делом и ничего не видит вокруг себя. Нехватка денег у неё была подобна липучке для мух, к которой прилипаешь раз и навсегда; даже, если тебе чудом удаётся высвободить ногу, то ты тут же ещё сильнее приклеиваешься к липучке рукой. В жизни у Кристины не было радостей; не было радостей и не было надежды — ничего, кроме унылой безнадежности, накопившейся за прожитые в одиночестве годы. Вся тяжесть прошедших и грядущих дней стала для неё невыносимой, так что единственным своим прибежищем она давно привыкла считать смерть и наступающий после неё бесконечный отдых. Тем не менее, поскольку она всё же была довольно молода, инстинкт самосохранения удерживал её на краю этой умиротворяющей бездны.
Зеркало внесло в её бесцветное существование нечто необычное, чудесное, то, что никогда не может случиться ни с тобой, ни с кем-нибудь из твоих знакомых. Нечто, напоминающее вспышку ослепительного света в мире с погасшим солнцем. В конце концов, ей нужно было иметь хоть что-то. Любая мелочь так много значит для того, у кого нет ничего, нет даже надежды. Красота, дружба, любовь — всё то, чего у Кристины никогда не было, и что она даже не надеялась когда-нибудь получить. Теперь же в её бесцветном существовании появилось нечто новое, она увидела возможность выйти за пределы повседневности, даже если это и могло продолжаться совсем недолго. Микроскопическое, но вполне осязаемое счастье.
Кристина продолжала работать, потому что ей нужно было зарабатывать на жизнь, продолжала есть, ходить в контору и возвращаться домой, ложиться спать и просыпаться, но при этом лишь часть ее существа автоматически выполняла необходимые действия, в которых её мозг не принимал никакого участия. Истинный смысл существования Кристина видела теперь в общении с зеркалом; они жила по-настоящему, только склонившись над розоватым стеклом с появляющимся в нём фиолетовым ликом. Почему Кристина сразу же приняла это нечеловеческое совершенство, хотя позже всё человечество с криками ужаса пыталось закрыть лицо руками, чтобы только не видеть эти фиолетовые лица? Постепенно появлявшееся в розовом стекле зеркала лицо, попадавшее к ней в комнату через бог знает какие бездны пространства и времени, было прекрасно, но его совершенство не укладывалось в рамки человеческих представлений о красоте. Для очарованной этим лицом Кристины оно было олицетворением неземной красоты; для неё не было и не могло быть ничего более прекрасного. Фиолетовое лицо без труда затмевало изображения всех прославленных красавцев, сметая одним движением ресниц эти жалкие призраки, чтобы триумфально воспарить во всём своем варварском великолепии.
Это лицо было почти треугольной формы, с удивительно четкими чертами, словно оно было высечено из фиолетового мрамора. Поперек высокого гладкого лба проходил начинавшийся почти на макушке узкий гребень; постепенно сужаясь, он спускался к переносице. Уши были небольшими, плотно прижатыми к черепу и заостренными сверху, как их обычно изображают у Мефистофеля. Безгубый, слегка изогнутый рот напоминал плохо зажившую рану. Небольшой бугорок кожи защищал сверху единственную ноздрю. Косо посаженные треугольные глаза без радужной оболочки и зрачка казались двумя дырами, за которыми бушевало яркое фиолетовое пламя.
Поначалу появлявшееся перед Кристиной лицо было весьма неотчётливым, словно тонущим в густом розоватом тумане. Мало-помалу, оно становилось с каждым днём все более чётким, как бы освободившимся от туманного налёта, и выглядело всё более и более живым. Кристине начало казаться, что между ней и этим существом другого мира установилась странная, но прочная связь.
Жадно бросаясь к зеркалу, она с кружащейся головой с упоением погружалась в фиолетовое пламя треугольных глаз, забывая при этом и себя, и всё окружающее, теряя ощущение времени, без сожаления расставаясь с унылым обыденным миром. И тогда ей начинало казаться, что спокойное неподвижное лицо всё понимало, всё принимало, как данное, несло ей избавление от всех горестей и страданий. Она беседовала с ним, и при этом её печальные глаза светились фанатической преданностью. Ей казалось, что в ответ она получала то же самое. Это была очень странная дружба, союз без слов, заключавшийся в обмене взглядами, всё более и более пылкими с одной стороны и всё такими же невозмутимыми — с другой. Тем не менее, нечто вроде странной дружбы существовало в действительности; возникнув между двумя представителями невообразимо далёких миров, она с каждым днём становилась всё прочнее.
Не отдавая себе в этом отчёта, Кристина стала с бешеной страстью желать реального воплощения образа фиолетового существа, и она начала призывать его. Придите, о, придите же, умоляли её глаза, придите, вы так нужны мне! Это был зов могучий, яростный, неудержимый, и он никогда не наталкивался на непонимание или на отрицательный ответ. Казалось, что существо иного мира с удовольствием откликнулось бы на её немые призывы, но, по-видимому, не имело такой возможности. Желание Кристины увидеть чужое существо рядом росло с каждым днём, с каждым часом, проведённым перед зеркалом; оно сотрясало тщедушное тело женщины, безжалостно, словно внезапно налетевшая буря, комкало её волю. Неделя проходила за неделей, и она всё сильнее и сильнее бросала свои призывы в розоватый омут зеркала. Фиолетовые глаза за непреодолимым барьером стекла, казалось, всё понимали; они будто заставляли её звать ещё сильнее, ещё самозабвеннее, оставляя далеко позади все пределы возможного.
Наступил день, когда Кристина внезапно поняла, что её мечта вот-вот осуществится. Радость захлестнула её существо, заставила выступить слёзы в уголках глаз. Фиолетовые треугольники пылали всё сильнее, они увеличивались, словно заполняя всё пространство зеркала. Неожиданно струна связи между двумя мирами бешено напряглась, раздирая, словно клещами, плоть Кристины. Она дико закричала, терзаемая адской мукой. Из упавшего на пол зеркала упругой струёй хлестнул фиолетовый жидкий огонь, быстро затопляя комнату.
Жизнь покидала Кристину, вытекла из неё, как вода из разбитого сосуда, когда она лежала на полу, беспомощная, скорчившаяся от терзавшей тело боли. И всё же её быстро тускневшие глаза смогли увидеть, как фантастический фиолетовый огонь постепенно сгустился, собравшись посередине комнаты в плотное облако, быстро принявшее очертания странного тела.
Прошло несколько минут. Кристина уже не видела, как лицо материализовавшегося в комнате фиолетового существа склонилось над ней, раскрыв пасть в подобии иронической усмешки. И в последнее мгновение чёрный колодец, куда она неудержимо проваливалась, осветился пылающими буквами, сложившимися в слова, прожигавшие расплавленным металлом её гаснущее сознание:
«Бедная дурочка, предавшая свою расу!»
Жан-Клод Пассеган
Ловушка
«Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — считал про себя Фурнье.
Сколько времени они уже находились в пути? Фурнье не смог бы ответить на этот вопрос. Может быть час, может — два. Шагать, шагать и шагать. Сегодня, как вчера. Завтра, как сегодня. Иногда возникало ощущением, что совсем не ноги несли его вперед, что их попеременное движение было отнюдь не результатом его волевого усилия, а что двигался он только потому, что участвовал в совместном движении всех десяти его спутников.