Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 45)
— А чего? — ухмыльнулась она. — Давай заходи.
Франсуа вошел. Девка захлопнула дверь; Вийон огляделся вокруг, и, видимо, комната своим видом напомнила ему места былых его подвигов, потому что ни с того, ни с сего он начал рассказывать этой потаскухе, что сам он из Парижа, его там каждая собака знала да и до сих пор еще помнят.
— Ну и хорошо, — отвечала его подруга. — А деньги у тебя есть?
— После, после, — пробормотал Франсуа.
Он подошел к ней, сгреб и стал подталкивать к кровати, но она отбивалась и требовала, чтобы она сперва заплатил: драное, грязное платье да и вообще весь его вид не внушали ей доверия.
— Дудки! — хрипел Франсуа. — Денежки потом.
Она пригрозила, что будет кричать, если он ее не отпустит, и тогда он стиснул ее еще сильней, заткнул ладонью рот, попытался, совершенно остервенев, завалить на кровать, но она укусила его за руку, да так сильно, что он вскрикнул и снова набросился на нее.
— Ах, ты так! — истошно завопила она. — Разбойник! Прощелыга! Караул! На помощь! Убивают!
Франсуа замахнулся.
— Ты сейчас у меня заткнешься! — прошипел он сквозь зубы. — Погоди, шлюха поганая! Ты меня узнаешь…
Но девка вырвалась из его объятий, распахнула дверь и припустила по улице, отчаянно крича и призывая народ на помощь. Франсуа побежал за ней и почти уже догнал, но тут перед ним вырос какой-то верзила.
— Ты чего? — попытался оттолкнуть его Франсуа… — Эта тварь…
— Она моя… — буркнул верзила и, зажав Франсуа в угол, несколько раз врезал ему, в основном под дых.
Франсуа захрипел, согнулся, попробовал распрямиться и медленно, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, сполз на землю.
— То-то, — бросил верзила. — Попробуй только еще раз сунуться сюда, пожалеешь, что на свет родился.
Франсуа промолчал. Он с трудом поднялся на ноги и, понурив голову, побежденный, униженный, под издевательский смех поплелся прочь. На другой день он потребовал у писца те жалкие гроши, что тот был должен ему за работу, и, не вдаваясь в объяснения, покинул Шартр.
— Это меня Бог покарал, — бормотал он, бредя по дороге. — Эх, Франсуа, Франсуа, ты, верно, совсем тронулся умом. Гебе ли, старому, бессильному, думать о забавах с девками? Мог бы и сам раньше догадаться. Все, для тебя эти развлечения кончились. Не те твои годы.
Ссутулившись, подволакивая ногу, он шагал весь день, что-то невразумительное бурча себе под нос, мысленно перебирал всех женщин, что были в его жизни, и пришел к выводу, что все они, если не считать толстухи Марго, либо издевались над ним, либо высокомерно пренебрегали. Первой обманула его Марион. Катрина велела его избить, а Марта, когда он возвратился из ссылки в Бур-ла-Рене, повела себя с ним так отчужденно, что он ушел от нее с истерзанным сердцем.
— Господи, кто я? Просвети же меня! — восклицал Франсуа. — Я не знаю себя. Я страдаю, я стыжусь себя и тем не менее самим своим существованием оскорбляю тебя.
Однако сетования эти не принесли ему успокоения, и внезапно он увидал, что окружен своими пороками, которые неизменно властвовали над ним и влекли его по дурной стезе. То были Чревоугодие, Лживость, Гневливость, Похоть, Лень. И тщетно он отворачивался от них. Чревоугодие говорило: «Ты всегда ублажал меня. Ты жрал и пил. Особенно пил. Напивался допьяна. Вспомни!» А Лживость шептала: «Я всегда приходила тебе на помощь, когда твой дядюшка спрашивал, где ты проводишь ночи, и когда твоя матушка, расспрашивала тебя про твое времяпрепровождение. Так что же сейчас ты попрекаешь меня за те услуги, что я когда-то тебе оказывала?»
«Но я… я ведь был еще несмышленышем, совсем маленьким, когда ты овладела мной», — пытался оправдаться Франсуа.
«А меня за что ты коришь? — вступила Гневливость. — Я жила в твоем сердце и приходила по первому твоему зову. Разве не так? Разве я не была с тобой, когда ты ночью выслеживал Сермуаза, когда преследовал Катрину и Ноэля Жолиса?»
Вийон заткнул уши, зажмурил глаза. Он молчал, не желая им отвечать. Мысленно измерял бездну своей греховности, и тут, расточая соблазнительные улыбки, пред ним предстала Похоть: обнаженная женщина, пылкая, млеющая, трепещущая от желания, готовая отдаться; она возлежала на мягком ложе любви.
«Ты наслаждался мною, — томно, хотя и не без некоторой обиды, промолвила она. — О, какие наслаждения таятся у меня под юбками! Какие восторги и томления сулят мои уста! Нет, ты не можешь отвергнуть меня. Взгляни: я все та же, ничуть не изменилась».
И она демонстрировала ему грудь с круглыми розовыми сосками, округлые гладкие плечи, плоский живот с треугольником курчавых волос, широкие бедра, готовые сейчас же принять его, белые сильные руки, которые так крепко когда-то обнимали его.
«Вспомни, Франсуа, — шептала она, — ведь я — воплощение всех твоих вожделений, самая сладостная, самая желанная. Вернись же ко мне. Позволь мне дать тебе утешение во всех твоих ничтожных бедах: ведь они ничто, когда я ласкаю тебя».
Вийон, пятясь, отступал от нее. Это чудище в женском обличье с бледным, искаженным страстью лицом, с глазами, затянутыми томной поволокой, и раздувающимися ноздрями, внушало ему отвращение и страх, да такой, что он просто цепенел от него и все в нем холодело, и тут наконец к Франсуа подступила Лень, укоризненно шепча: «Не ты ли спал днем, вместо того чтобы учиться, а потом шлялся по уликам, забавлялся с девками, а утром, потягиваясь и зевая, просыпался в чужой постели? Пусть безумцы мечутся, что-то там делают, к чему-то стремятся. У тебя вдоволь времени. Смешны мне те, кто не прибегает к моей помощи или ненавидит меня. Куда они спешат? Поверь мне, нет ничего приятней безделья, долгого утреннего сна с соблазнительными сновидениями, недостижимой сладости покоя, к которому все так стремятся, но не могут обрести».
Точь-в-точь как когда-то девки в притоне толстухи Марго выстраивались перед клиентом, обольщая и заманивая его, все пороки Франсуа стояли перед ним и тоже обольщали, и тоже манили, но только он не желал их ни видеть, ни слушать. Он бежал их. Старался держаться от них как можно дальше и, исполненный душевного смятения, стал молить Пресвятую Деву помочь ему одолеть их, потому что знал: если он окажется предоставлен самому себе, его ждет вечная погибель.
Чем дальше, тем слабей и бессильней чувствовал он себя и, однако, упорно твердил, что все равно должен сопротивляться. Внезапно с глубокой, затаенной нежностью он вспомнил свою старушку мать, и воспоминание это принесло ему на миг облегчение. Он стал думать, как она там одна-одинешенька живет при монастыре кордельеров. И сразу же пошли воспоминания детства — низкая унылая комнатенка, где он рос, улица, монастырская церковь, в которой он молился Пресвятой Деве, и сердце его дрогнуло. Ему почудилось, будто он снова маленький мальчик и рядом с ним его бедная матушка, которая его качала в колыбели, растила, защищала от волков зимой страшного 1438 года, когда был такой голод, что все парижские дети стали похожи на живые скелеты. На душе у него было омерзительно горько. Вот тут бы и подохнуть от тоски с этими видениями под веками, рухнуть на землю. Подохнуть, подобно проклятому Богом, что творил одно только зло и будет творить дальше, потому что злой рок не выпускает его из своих когтей. Подохнуть в одиночестве, брошенным всеми, ненавидя и презирая себя, но и испытывая к себе жалость, оплакивая свою несчастную судьбу. Франсуа чувствовал, как слезы жалости к себе обжигают ему лицо.
Он был искренен в этих своих мыслях и чувствах. В холодных сумерках, что, постепенно сгущаясь, накрывали поля, он выкрикивал благодарения всему доброму и злому, что существует в жизни, и неожиданно, позабыв о своих невзгодах, вознес, словно по какому-то необъяснимому внушению свыше, молитву, в которой старая его матушка его голосом и его словами обращалась к Пресвятой Богородице:
Вийон был охвачен безмерным воодушевлением и восторгом и, дойдя до посылки, сочинил ее как акростих, в котором зашифровал свою фамилию. Пожалуй, ничего прекраснее в жизни он не написал: