Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 47)
Франсуа прошел по мосту и повернул налево в сторону собора Нотр-Дам — его влекло к харчевне Марго. Он был не в состоянии противиться какой-то странной силе, что притягивала его туда. Франсуа чуть ли не бежал, не понимая, почему так торопится, да и не пытаясь понять. Это было сильней его. Просто так было надо — надо было спешить к этой женщине, увидеть ее, узнать, что с ней, какая теперь она, и едва показался белый фасад харчевни, Франсуа будто что-то подтолкнуло в спину; он одним духом взлетел по ступенькам, распахнул дверь, и ему даже в голову не пришло, что он ведет себя, как безумец.
— Эй! — крикнул он с порога. — Марго!
— Поздно уже, — бросил ему Антуан. — Мы закрываемся.
— Что?.. Поздно?.. Но это же я, Франсуа. Франсуа Вийон. Ты что, не узнал меня?
— Почему не узнал? Узнал.
— Ну…
Вышла Марго и с недовольным видом поинтересовалась:
— Что за шум?
— Вы что, издеваетесь надо мной? — возмутился Франсуа.
— Потише. Не ори, — обрезал его Антуан. — Нет, вы только гляньте на него! Врывается как к себе домой. Думает, что все ему дозволено. Чего ты хочешь?
— Ничего.
— Уж будто бы…
— Да правда, ничего, — попытался объясниться Франсуа. — Я пришел к вам, думал, вы обрадуетесь, но вижу, что ошибся.
Марго, которая все это время не сводила с него глаз, сказала:
— Но это не повод поднимать такой шум. Ну ладно. Если ты обещаешь быть благоразумным и будешь вести себя спокойно, Антуан тебя обслужит.
— А если нет?
— А если нет, — объявил какой-то хмырь с мертвенно-бледным лицом, — будешь иметь дело со мной, и предупреждаю: я задам тебе такую выволочку, что ты запомнишь ее на всю жизнь.
Франсуа был страшно разочарован таким приемом и, выйдя из кабака, не смог удержаться и немного побродил по ночным улицам. Вернулся он довольно рано, но матушка, которая ждала его возвращения, не посмела заговорить с ним. Франсуа слышал, как она тихонько всхлипывает, ворочаясь с боку на бок в постели. Ему было жаль ее. Он корил себя за свое неразумное и жестокое поведение. И тем не менее он взял за обыкновение каждый вечер уходить из дому и возвращаться посреди ночи, а то и под утро. В «Телеге» на улице Арфы, где его никто не знал, он свел дружбу с несколькими парнями, заядлыми игроками в кости, которые угощали его вином и в случае выигрыша, и в случае проигрыша. Звали их Робен Рожи — он жил на Пергаментной улице, — Ютэн дю Мустье, и Пишар, с которым Франсуа сошелся особенно близко; тот славился своей дерзостью и хитростью, а главное, никому не давал спуску.
Этот Пишар очень нравился Вийону. Он ничего и никого не боялся, волочился за девками, заговаривал их ласковыми словами, а потом обворовывал, утаскивал все их деньги. Притом он был вхож во все заведения и притоны на улице Мишель-ле-Конт, и Франсуа всюду сопровождал его. Ему очень хотелось быть похожим на своего нового друга. Однако не хватало храбрости. Если Франсуа и случалось разжиться мелкой монетой, то только потому, что она скатилась на пол или какой-нибудь пьяница забыл ее на столе, и Пишар пренебрежительно бросал Вийону:
— Подбери.
Но такое положение было Франсуа не по нраву, и он задумал простой план разжиться монетой: он присматривает девку, идет к ней на ночь, а под утро смывается со всей ее наличностью. И вот однажды ночью он выбрал на улице Мишель-ле-Конт подходящую девку и остался у нее в комнате. Утром до рассвета, когда его случайная подруга спала сном праведницы, он встал, нашел в сундуке четырнадцать экю, прихватил их и спустился по лестнице в зал. Но едва он подошел к двери, сторожевая собака залаяла и подняла всех на ноги.
— Что такое? Кто тут шастает? — закричал выскочивший в коридор кабатчик, и тут он увидел Вийона. — Куда это ты, голубчик?
— Иду домой, — объяснил Франсуа.
И в ту же секунду, пронзительно вопя, наверху появилась девка, обнаружившая, что сундук ее взломан и деньги из него исчезли.
— Держите его! — закричала она, указывая на Вийона. — Пусть он мне отдаст мои денежки!
— Какие еще денежки?
— Которые ты у меня стырил!
На Франсуа накинулись, он отбивался, но его скрутили, вызвали двух стражников, и те, поскольку похищенные монеты были обнаружены у него в кармане, препроводили неудачливого похитителя в Шатле.
«Ну все, я спекся», — решил Франсуа. Тщетно отказывался он назвать свое имя; его опознали, и мэтр Лоран Путрель начал допрос. С делом о краже на улице Мишель-ле-Конт он расправился меньше чем за двадцать минут, после чего долго зачитывал поэту показания, подписанные Табари, и задал вопрос, подтверждает он их или нет.
— Да, — обреченно кивнул Франсуа. — Только насчет доли, которую я получил, Табари врет. Я не…
— Довольно, — остановил его мэтр Лоран Путрель. — Вдобавок вы еще и лжете…
Он приказал отправить Вийона в камеру и сообщить мэтру Гийому, что его племянник взят под стражу, затем еще раз допросил арестованного, добился признаний по всем пунктам и вынес следующее решение: Франсуа будет отпущен, если обязуется в течение трех лет выплатить сумму в сто двадцать золотых экю, то есть долю, полученную им после ограбления Наваррского коллежа.
— Да где ж мне их взять? — воскликнул Вийон. — Сорок экю в год!
— Согласитесь хотя бы на выплату, — посоветовал ему мэтр Путрель. — У вашего дядюшки кое-какие средства имеются…
Поскольку Франсуа отказался подписывать это кабальное обязательство, был вызван мэтр Гийом, который дал согласие уплатить вместо племянника требуемую сумму.
— Дядюшка! — рыдал Франсуа. — Помогите мне, не бросайте меня. Примите меня опять к себе, а то я не знаю, что со мною будет. Мне страшно. Спасите меня.
Увы, было уже слишком поздно. Напрасно мэтр Гийом продал небольшой виноградник, что был у него поблизости от монастыря Нотр-Дам-де-Шан, а в Париже принадлежащую ему халупу, которая находилась неподалеку от церкви святого Бенедикта, Франсуа ничего не делал для собственного спасения. Он опять стал водить компанию с Пишаром, опять не ночевал дома, пьянствовал, шатался по кабакам. А тут его еще постигло тягостное разочарование. Перне де ла Барр — единственный из его друзей, который ни в чем не добился успеха, — как-то нашел его; они заговорили о Марте, и Перне отзывался о ней в крайне презрительных выражениях. Марта, как и Катрина, тоже пустилась во все тяжкие, и де ла Барр, который собирался взять ее в жены, вынужден был с ней порвать. Что ж, такова жизнь. Франсуа был страшно потрясен и огорчен, узнав такое о Марте. А на следующий день он встретил ее и следовал за ней тайком до кладбища Вифлеемских младенцев, где она подцепила какого-то мужчину и ушла с ним. Боже, какая мерзость! Вийон в одиночестве бродил между могилами до самого вечера. Он был подавлен, обескуражен, на душе было отвратительно. С тех пор он взял привычку каждый день приходить на кладбище в надежде, что, может быть, увидит там Марту. Но она там больше не появлялась, и он, чтобы убить время, прогуливался под аркадами монастыря, где росписи, представляющие Пляску мертвецов, наводили его на самые мрачные мысли. Он разглядывал на стенах адский хоровод скелетов с косами на плечах, скелетов, что весело скалились и плясали вокруг него. Так значит, смерть, она во всем? Везде? Франсуа видел ее, чуял, кружил вокруг нее, как пес, что вышел на след, предчувствовал, подманивал и не противился ей. Да и стоит ли противиться… Он даже сочинил такие стихи:
как будто уже пришел его последний час, и вставил их в поэму после эпитафии себе:
Правда, иногда на него снова накатывало, тянуло к прежней жизни, и в такие периоды он поражал Пишара рассказами о Колене де Кайё, которому оба они да и все остальные в подметки не годились. Но после этих рассказов настроение у Франсуа портилось, и он, весь во власти воспоминаний, читал всем, кто готов был его слушать, строфу из одной своей баллады, в которой вспоминал казненного друга:
И нужно было как следует накачать его вином, чтобы он хоть немножко успокоился. Однако чем дальше, тем такие вот внезапные и непонятные смены настроения становились чаще. К тому же Франсуа мучил чудовищный кашель. Он страшно исхудал, и, бывало, когда начинал читать в «Телеге» свои баллады, его было почти не слышно: до того у него стал слабый голос.
— Тебе бы надо полежать дома, — как-то заявил Робен Дожи, пригласивший Франсуа поужинать и выпить. — Мы будем к тебе приходить, и ты будешь читать нам свое «Завещание».
— Вот еще! — возмутился Франсуа.
Однако Пишар и Ютен дю Мустье закричали, что Дожи говорит дело и что сегодня они отправят Франсуа спать пораньше, хочет он того или нет.
— Я сам уложу тебя в постель, — объявил Пишар, — и буду за тобой ухаживать. А нужно, так мы все трое пойдем.
— Правильно! — воскликнул Дожи. — Только чего откладывать? Пошли прямо сейчас.
Они шагали по улице Сен-Жак и, дойдя до харчевни «Мулица», увидели свет у мэтра Фербука, епископского нотариуса; Пишар подошел к окну и постучал в него, а когда один из писцов поднял голову и осведомился, что им надобно, со смехом крикнул: