Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 37)
— Ну уж нет! — буркнул он. — Это мы еще поглядим. Еще не все потеряно.
Стало совсем темно, и Франсуа остановился и принялся осматриваться вокруг, выглядывая, не забрезжит ли где огонек и не укажет направление, куда идти.
Глава XVI
Франсуа намеревался как следует отдохнуть в Сомюре, но вспомнил, что два года назад здесь схватили «ракушечников», и потому быстренько оттуда убрался. Он шагал по дороге, на ферме купил черного хлеба и сала, съел, запил водой и, не представляя, куда идти, сел на краю придорожной канавы. Солнце сияло вовсю и уже пригревало. Над землей курился пар, и за линией черных лоснящихся полей на горизонте дрожала зыбкая дымка. Было тепло. Во влажной траве бегали какие-то крохотные паучишки; над полями в неровном полете пролетали вороны, снижались на землю и принимались охорашиваться, разглаживать клювами перья, чистить, что-то выклевывали из них.
— Ну так что, к Колену идти? — произнес вслух Франсуа.
Он снова задумался, но решил, что стоит рискнуть и попытать счастья в одиночку, подальше от своих бывших дружков. Вот он во всем слушался их, подражал им, участвовал в их темных делах и к чему пришел? Он скитается по дорогам, убегает, скрывается и нигде не чувствует себя в безопасности. Франсуа глянул на себя — одежда мокрая, грязная, и ему стало стыдно. Все тело ломило. Он устал, чувствовал себя разбитым и с отчаянием и безнадежностью думал, что теперь обречен жить в одиночестве. Эти мысли наполняли его унынием.
Мимо него как раз проходили коробейники, их было несколько, и Франсуа принял решение. Он попросил позволения идти вместе с ними, а когда узнал, что они держат путь в Ниор, тут же наплел, что тоже направлялся в этот город, но прошлой ночью его ограбили, отняли очень дорогие гравюры, которыми он торговал. Коробейники молча слушали его, но чувствовалось, они не верят ни единому его слову, и в конце концов отказались взять его с собой. По правде сказать, Франсуа не слишком огорчился. Несколько следующих дней он присоединялся к группам паломников, монахов, горожан, и те не запрещали ему идти с ними, но после ночлега вставали пораньше и уходили первыми, оставляя его. Он никому не внушал доверия. Его внешность, привычка поглядывать искоса, молчаливость и даже, когда он вдруг пытался с кем-нибудь завести беседу, парижский выговор заставляли попутчиков немедля ускорить шаг, и если он продолжал идти следом, его просили отстать. Что бы он ни предпринимал, результат всякий раз был один и тот же. Ну а если бы он им сказал, что является магистром свободных искусств? Все было бы так же. Никто бы не стал с ним спорить. Ну а что до остального… «Бог вам в помощь». А потом бы они ускорили шаг…
В конце концов Франсуа осточертели все эти мужланы, с которыми он пытался как-то скрасить скуку долгого пути, и он замкнулся в собственных мыслях, но они приводили его в такое уныние, что незаметно для себя он принялся сочинять стишки на жаргоне «ракушечников» и читал их вслух сам себе.
декламировал он, прилаживая шаг в такт ритму.
— Как? Как? — раздался голос шедшего сзади монаха, который услышал последние строчки баллады. — Что это значит, «чтоб нам за лоха не подсесть»?
— Отстаньте! Не мешайте! — буркнул Вийон.
Но монах, вытаращив глаза, продолжал пялиться на него, и тогда Франсуа продекламировал уже гораздо громче:
— Ах, вот оно что! — протянул монах. — По фене, значит? Теперь мне все ясно.
Слова монаха не насторожили Вийона. Он даже не обратил внимания на то, что монах куда-то подевался, однако когда вечером подошел к городку Сен-Женру, то увидел, что тот поджидает его на дороге вместе со стражником, а перед воротами стоит большая толпа горожан.
— О черт! — остановившись, пробормотал Франсуа. — Уж не меня ли они встречают?
Он попятился, рванулся в придорожные кусты, укрылся там, прислушался, услыхал, как вся толпа с криком ринулась за ним в погоню, и со всех ног помчался через поля. Он бежал, пригнувшись, чтобы не бросаться в глаза, сделал большой крюк, огибая Сен-Женру, и до самого наступления темноты мчался, как заяц, спасающийся от своры борзых.
Эта дурацкая история помешала ему задержаться подольше в Ниоре, отдохнуть в нем и развлечься. А в город между тем, кто верхом, кто на своих двоих, прибывали жонглеры, акробаты, коробейники, купцы — открывалась ярмарка. Улицы кишели праздным народом. Но Франсуа все-таки решил не рисковать. Он закупил, как тогда в Орлеане, лубков, гравюр, всякого другого товару, и продолжил странствие по дорогам, переходя из деревни в деревню, из городка в городок, однако с началом зимы неожиданно для себя обнаружил, что никакого барыша не получил и остался почти без денег.
— Вот это да! Куда же они подевались? — в полном недоумении сокрушался он.
А ответ был прост: ушли обычным своим путем. Торговец из него был аховый; он легко поддавался на уговоры и сбавлял цену, дарил детям картинки, а девушкам кружева; то же немногое, что ему удавалось выручить, тут же спускал в кабаках. И тут уж ничего не поделаешь. Деньги не держались у него в руках. Остановиться он не мог, пока не оказался без гроша. В результате пришлось чуть ли не задаром продать плащ, хотя из-за начавшихся холодов плащ был необходим ему, и вот, не зная, чем заняться и как заработать на жизнь, Франсуа под студеным ветром, который гнал по серому низкому небу тучи и по реке холодную рябь, шагал в Блуа.
В Блуа Франсуа надеялся предстать перед герцогом Карлом Орлеанским[41], привлечь его внимание стихотворением, написанным по его желанию и заказу, и добиться, чтобы герцог принял его к себе. И это была вовсе не беспочвенная надежда, потому что Карл Орлеанский любил поэзию и сам писал стихи, притом настолько блистательные, что по праву считался первым поэтом Франции. Этот шестидесятитрехлетний седеющий сеньор, туговатый на ухо, неизменно одетый в бархатный без меховой подбивки кафтан, жил жизнью мудреца в своем замке в окружении придворных, которым платил жалованье, время свое посвящал охоте, чтению, шахматам и изысканным беседам. Каждый их участник должен был сделать приношение Музам на заданную герцогом тему, после чего выслушать хвалы или критику в зависимости от того, что заслужил. Так почему бы и Франсуа не принять участия в этих беседах? Он отнюдь не невежественней других. Ну а что до того, сумеет ли он достойно держать себя в столь благородном собрании, то это он доказал недавно в Анже, так что ничуть не сомневался, что, если будет принят у Карла Орлеанского, в грязь лицом тоже не ударит.
Пришел он в Блуа в тот день, когда герцог праздновал рождение дочери[42], и это обстоятельство еще больше укрепило Франсуа в его намерениях. Он сочинил длинное стихотворение на ее рождение, отнес его во дворец, дождался ответа и получил три экю, а также приглашение предстать завтра перед Карлом Орлеанским, который пожелал познакомиться с ним.
«Похоже, мне везет», — подумал Франсуа.
Удача действительно улыбнулась ему. Герцог принял Франсуа чрезвычайно благосклонно, расспрашивал о его занятиях, жизни, стихах, о причинах, приведших его в Блуа, и под конец предложил, раз уж он оказался в этом городе, пожить у него в замке. Франсуа не стал отказываться. Его внесли в реестр, и Карл Орлеанский собственноручно написал на полях, какое жалованье кладет ему.
— Не благодарите меня, — сказал он Вийону, — и чувствуйте себя в моем замке как дома.
В ответ Франсуа склонился в низком поклоне, после чего герцог проводил его в просторную комнату, где находилось несколько человек, и представил его им в столь лестных словах, каких они никогда не слышали от своего покровителя. Эти люди — а все они были поэты — окружили Вийона.
— Так значит, вы пришли из Парижа? — поинтересовался один из них.
Его звали Фреде. В этом низеньком, словоохотливом толстяке под приветливой, располагающей внешностью крылась лукавая и коварная натура.
— Да, из Парижа, — ответил Франсуа.
— А скажите-ка мне, — визгливым голосом обратился к нему мэтр Атезан, который только что сам вписал имя Вийона в реестр на получение жалованья, — вы знаете герцога?
— Я знаю его по его стихам, — совершенно искренне ответил Франсуа, — и восхищаюсь ими. А вот как человека…
— Человек достоин поэта, — с важностью промолвил мэтр Атезан.
И тут же снова завел:
— А скажите-ка мне…
Но Франсуа, которого буквально разрывали на части, не расслышал нового вопроса.
— Вы поможете мне разобраться, что здесь и как? — обратился он к Фреде, когда прозвонил колокол, призывающий на обед. — Я во всем полагаюсь на вас.
Фреде взял его под руку.
— Идемте, — сказал он. — Я вам все разъясню, потому что, да вы сами увидите, — и тут он перешел чуть ли не на шепот, — нас тут окружают чудовища…
— Не может быть!
— Да, да! Чудовища и ничтожества, — подтвердил Фреде. — У герцога есть странная причуда: он приглашает под свой кров первого попавшегося рифмоплета, расхваливает его всем, на первых порах восторгается. Да вы сами все увидите! Но очень скоро новая игрушка ему наскучивает.