Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 36)
— Помолчи! — буркнул Франсуа.
Като расхохоталась и, неожиданно упав на кровать, потянула Франсуа на себя, обняла; он сопротивлялся, пытался вырваться, но она хорошо знала свое дело, и к тому же тело у нее под платьем было ядреным и упругим — как раз то, что он любил, — так что он скоро сдался.
— Ну а теперь, — улыбнулась Като, когда он слезал с кровати, — ты скажешь, откуда ты пришел?
Но Франсуа молча привел в порядок одежду, пригладил волосы, неожиданно рванулся к двери, распахнул ее, промчался через залу кабака, выскочил на улицу и торопливо пошел прочь.
Под вечер он вышел из Орлеана, но прежде купил у торговца больше двух десятков тех изображений Жанны, что он видел у Като; то была раскрашенная гравюра на дереве. Вместе с теми лубками, что он приобрел раньше, это уже было целое собрание; придя в какую-нибудь деревню, он прикалывал картинки себе на куртку и демонстрировал крестьянам.
— Взгляните! — предлагал он. — Вот «Страшный суд», на котором Христос в правой руке держит огненный меч, а в левой — цветок лилии. Я принес его из самой Германии. Как вам он? А что вам больше нравится — «Святой Христофор», «Королева Бланш», или «Элоиза»[36]?
И тотчас же он жалобным тоном начинал читать свою балладу, указывая на изображения тех, кого называл:
— Ага. Видим, — отвечали простодушные крестьяне, удивленные его манерой читать стихи.
А Франсуа, не останавливаясь, продолжал. Он вопрошал у всего мира, что сталось с этими некогда прекрасными дамами, куда они подевались:
и завершал чуть ли не на крике вопросом:
Он шел вдоль медленно текущей Луары, сделал остановки в Блуа, Туре, Сомюре, добрался до Пон-де-Се, и почти ничего не продал, если не считать нескольких локтей шелка, который у него купили женщины, потому что людей ставила в тупик его манера предлагать гравюры, декламируя балладу.
— А вы-то сами знаете, где они? — спрашивали иногда его.
— А как же! — отвечал Франсуа. — Исчезли в небытии.
Все начинали испуганно креститься. А Франсуа, раздраженный тем, что никто не способен понять, что он имеет в виду, смотрел на этих тупоумных мужиков и чувствовал себя так одиноко, что порой его подмывало плюнуть на все и вернуться назад в Орлеан.
Но он уже был близок к цели своего пути. Расстояние от Пон-де-Се до Анже он прошел быстро; вскоре стали видны церковные колокольни и мощные башни замка, а у подножия крепостных стен расстилались ровные поля, залитые талой водой. Франсуа ускорил шаг и вдруг услышал, что двое каких-то людей разговаривают между собой на цветном жаргоне; несколько минут он приглядывался к ним, а потом спросил тоже на жаргоне, не из Анже ли они.
— Ты кто такой и откуда? — осведомились они.
Франсуа назвался вымышленным именем, сказал, что он из «ракушечников», и спросил, не могут ли они проводить его в надежное место.
Его новые знакомцы провели его мимо огромных и грозных башен короля Рене[38] в какую-то сомнительную харчевню, где при виде Франсуа несколько подозрительных личностей прекратили бросать кости и потребовали от него объяснений, кто он и чего ему тут надобно. Франсуа таковые объяснения дал, не сообщив о себе практически ни слова правды, крепко с ними выпил, отужинал и отправился спать, а на следующее утро сменил жилье, так как ночью его обчистили — украли короб с товарами, кошелек и плащ.
«Я всегда выбираю, — печально подумал он, — самое скверное место».
Но он был богат и, отделавшись от новых приятелей, которые обворовали его, нашел себе небольшую гостиницу и решил немедленно посетить дядю, ради которого и пришел сюда.
«Град низкий Анже, но высоки звонницы. Бедны школяры, но богаты блудницы», — гласит пословица. Франсуа в этом не сомневался. Слоняясь по улицам, он обнаружил пару-тройку борделей, и это открытие привело его в отличное настроение. А чуть дальше в нескольких домах женщины, видя его, стучали в стекла, приглашая зайти к ним.
«Ну теперь я знаю, куда идти, — весело подумал он. — Но не сейчас, у меня еще будет время».
Мысленно призвав на помощь Колена, чтобы справиться с соблазном, Франсуа купил новый плащ и отправился в монастырь, где жил его дядя, представился ему и, поговорив несколько минут, произвел на почтенного аббата своими манерами столь скверное впечатление, что тот даже не удостоил племянника приглашением как-нибудь опять посетить его.
«И черт с ним! — решил Франсуа. — Поищем что-нибудь другое. А я-то дурак…»
Около месяца он жил в свое удовольствие, доставая из пояса припрятанные экю и вовсю транжиря их. Бродячий школяр, с которым он случайно познакомился, спер у него восемнадцать ливров. На шлюх ушло раза в три больше. Потом он спутался с одной торговкой, которая обошлась ему так дорого, что он наконец спохватился и решил подсчитать, сколько денег у него осталось. Слава Богу, оказалось вполне достаточно, чтобы еще долго вести подобную жизнь, и тут вдруг его понесло, и он принялся сочинять стихи, в которых, ничуть не думая о завтрашнем дне, позволил разгуляться своей фантазии.
Жизнь в городе била ключом благодаря тому, что в нем после утраты своего Неаполитанского королевства обосновался король Рене, и Франсуа здесь понравилось. Он жил, не считая ни денег, ни дней. В харчевнях он сошелся со школярами, которые тоже занимались виршекропанием, подражая пасторалям доброго короля Рене, и читал им свои баллады. Вскоре о них стали говорить. Вийону было велено явиться в замок; его провели через анфиладу небольших комнат с резными дверьми и стенами в восточных коврах, галерей, уставленных скульптурами, мимо покоев, которые были увешаны картинами, музыкальными инструментами, турецкими кальянами, часами, медными подносами и драгоценными тканями, и передали королевскому камергеру, а тот уже проводил его к своему государю.
Сложения король Рене был крепкого; на вытянутом бритом лице курносый нос, энергичный подбородок и маленькие живые глаза. Вийона он принял приветливо, попросил почитать стихи, потом сказал по их поводу несколько комплиментов. Но Вийон возразил, что в сравнении со стихами его величества его сочинения бледнеют, и заверил короля, что знает его стихотворения наизусть. И тут же в доказательство прочел прелестную пастораль «Рено и Жаннетон», в которой безумно влюбленный в свою вторую жену король Рене изображает ее пастушкой, славит весну, свежую травку и цветочки, а себя представляет в облике грациозного пастушка.
— Бросьте вы хитрить, — сказал однажды Вийону Жан де Бово, который по-дружески относился к поэту и покровительствовал ему. — Вас все равно не простят.
— Но я совершенно искренен, — возразил Франсуа.
— Тогда попробуйте быть не столь искренним. «Лишь легкой жизнью наслаждаться можно».
Вийон покраснел. Кто сможет поверить, будто он и вправду любит эти слащавые пасторальки, ежели совсем недавно в издевку над ними он написал:
Значит, Жану де Бово известна эта баллада? Впрочем, тут сомневаться не приходится. Но, похоже, ему было известно и кое-что еще, потому что он усмехнулся и промолвил:
— Так-то вот, мэтр Франсуа Вийон. Кто способен на великое, способен и на малое.
— Я вас понял, — ответил Франсуа.
А через несколько дней к Франсуа, игравшему в публичном доме в кости, подошел человек и сказал, что его прислал Колен.
Франсуа тотчас встал, вышел вместе с ним и спросил, что случилось.
— А то, — на цветном жаргоне ответил ему посланец, — что кто-то заложил тех, кто взял Наваррский коллеж.
— Давно?
— Да уж больше недели. Колен узнал об этом от Ренье.
— А что Ренье?
— Ничего. Колен велел мне передать, — продолжал посланец, — что он в Монпипо, неподалеку от Мена. Это на тот случай, если у тебя будет в нем нужда.
— Спасибо.
Франсуа вернулся за стол, проиграл, выиграл, опять проиграл и, внезапно приняв решение, тихонько вышел из публичного дома, спокойно, словно ни в чем ни бывало, прошел через ворота Сен-Мишель и оказался среди полей.
Известие встревожило его. Но как все это произошло? Значит, кто-то проговорился? Кто-то выдал? Франсуа не знал, что и думать. Он ломал себе голову, пытаясь понять, кто бы это мог быть. Табари? Нет, невозможно. И тем не менее если кто-то рассказал про ограбление Наваррского коллежа, то это мог быть только Табари, чтоб ему в ад провалиться! Да, история получается… Что ж теперь делать? Куда податься? В Монпипо? Франсуа поначалу было так и решил, но потом раздумал. Шел он по полям уже долго и вдруг понял, что заблудился. Он огляделся. Справа виноградники, слева — поля под паром, деревья, дорога… Он направился к дороге, дошел до нее — то был обычный проселок, но когда он миновал несколько соломенных скирд, дорога разделилась на несколько еле заметных тропок, которые никуда не вели. Что же, возвращаться? По правде сказать, так бы и нужно было поступить, но начинало темнеть, и к тому же моросил дождик, уже изрядно вымочивший Франсуа, так что он немножко пал духом. И тем не менее он продолжал идти, но уж вправо, направляясь к виноградникам: они росли на холме, с которого можно будет осмотреться вокруг и сориентироваться. Что он за дурак, почему раньше об этом не подумал? Непроходимый дурак! Этак его тоже схватят, как того дурака Табари. И это будет достойным увенчанием его дурости…