Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 38)
— А вас почему так это раздражает? — поинтересовался задетый за живое Франсуа. — Полагаю, вам не на что жаловаться. Ведь у вас тоже, наверное, был свой час?
Фреде взглянул на него.
— Позвольте, — произнес он, отпуская руку Вийона. — Кажется, меня зовут. Да, точно зовут. Я, с вашего позволения, пойду.
— Ступай к дьяволу! — бросил ему вслед Франсуа.
Тут как раз приблизился мэтр Атезан, и Франсуа повернулся к нему и, подделываясь под его нелепую и претенциозную манеру говорить, важным голосом произнес:
— А скажите-ка мне…
— Молодой человек, — прервал его Атезан, понявший, что его передразнивают, — вы зря это делаете. Потерпите несколько дней, а потом мы с вами поговорим.
Эти несколько дней Франсуа, который никогда в жизни не видел сразу столько поэтов и теперь мог составить о них мнение, прожил в состоянии непреходящего удивления. Все они люто завидовали друг другу, все были безумно обидчивыми, желчными и тщеславными, как павлины, несмотря на то что старались казаться тонкими и изысканными. Фреде не имел себе равных в умении обращать на себя внимание герцога, но когда тот проявлял интерес к кому-нибудь из его собратьев, начинал громогласно о чем-нибудь разглагольствовать либо демонстративно покидал зал. Однако был он отнюдь не бездарен, и Франсуа поразился, услышав его стихи, которые Фреде прочел, когда подошел его черед. Этот низкорослый безалаберный толстяк, самовлюбленный и болтливый, был одарен поразительной тонкостью ума, его стихи отличались приятностью слога, выразительностью, красочностью и живостью ритма. Франсуа не удержался и сказал ему об этом. А на следующее утро из-за Фреде, который пообещал разбудить его и не сделал этого, Франсуа пропустил мессу в замковой часовне, и монсеньор герцог обратил внимание на его отсутствие. Ну и черт с ним! Франсуа не держал зла на Фреде и не заподозрил ни в чем. Может же человек забыть. Но когда пришел черед Франсуа, и он встал и прочитал одну из своих баллад, Фреде не выразил никакого восторга. Ну и пускай. В конце концов он имеет право не любить стихи Вийона, даже считать их отвратительными, грубыми и простонародными.
Именно таково и было мнение Фреде, и он вполголоса поделился им со своими соседями, когда герцог Карл взял Франсуа под руку и вышел с ним из зала. Какой скандал! Уму непостижимо!
— Его светлость слишком тонок, слишком куртуазен, чтобы ему могли понравиться эти стишки, — кислым тоном высказался Фреде.
— Вы так думаете? Вы действительно так думаете? — выдохнул мэтр Атезан. — Значит, вы одного мнения со мной?
— Рифма неуклюжая, — продолжал Фреде, — в ней нет музыкальности…
— А какая небрежность!
— Вот именно!
— И до чего грубый, отвратительный стиль!
— А скажите-ка мне, — вновь счел необходимым вмешаться мэтр Атезан, — где вы видите в его балладе…
Но тут вернулся Франсуа. Он понял, что разговор идет о нем, но сделал вид, будто не догадывается об этом, и подошел к Фреде. Тот повернулся к нему спиной.
— Как вам угодно, — насмешливо бросил Вийон.
Видя, что и остальные поэты старательно избегают его, он сел, с минуту молча наблюдал за ними; выражение их физиономий страшно развеселило его, и он вдруг встал, расхохотался и выскочил из зала.
Да не сиди он без денег, он с превеликим удовольствием — тут уж никаких нет сомнений — наплевал бы и на герцога, и на Фреде, и на Атезана, и на замок и смотался бы отсюда, потому как очень ему были не по нраву все эти господа. Вот только куда податься? У него не было выбора. За дверьми зима, дует студеный ветер, реки и ручьи покрыты льдом, на полях глубокие снежные сугробы, так что смыться из теплого замка в Блуа было бы чистым безумием.
А здесь живешь, не боясь непогоды. Тебя к тому же кормят. Одевают. И даже жалованье платят. Нет, не такой он дурак.
Молодость уходит. Ему уже двадцать шесть лет, и он уже не бросается очертя голову во всякие дурацкие приключения, тем более что знает: потом придется в них раскаиваться. Злая фея, а может, звезда или недобрая планета, влияющая на его судьбу, наконец-то научили его, внушили, что надо держаться за то, что имеешь, а не бросать и гнаться сломя голову за тенью удачи. Он уже приобрел по этой части кое-какой опыт, и ему этого опыта вполне хватает.
И тем не менее при мыслях о Колене, который промышляет сейчас на большой дороге, и о Ренье, вынужденном скрываться, после того как было обнаружено, кто совершил ограбление Наваррского коллежа, на Франсуа порой накатывала тоска. Интересно, согласились бы давние его приятели оказаться на его месте, то есть в роли, если быть честным, слуги? Франсуа терялся в сомнениях. Иногда он решительно говорил «нет», отвергая эту нелепую идею, ведь Колен и Ренье постепенно превратились в его глазах в олицетворение, отваги, дерзости и непреклонности, а иной раз вдруг начинал думать, что, обладай его друзья, подобно ему, поэтическим даром, то, вполне возможно, и они поступили бы так же, как он.
Однако вопрос этот по-прежнему не давал Франсуа покоя, а жизнь, которую он вел в Блуа, казалась ему до того бессмысленной и тоскливой, что, вместо того чтобы почаще показываться на глаза герцогу и участвовать в поэтических состязаниях, он целые дни проводил на кухне, грелся у огня и попивал вино. Во всяком случае, такое времяпрепровождение имело хоть какой-то смысл. А когда ему говорили, что его место не среди челяди, и пригрозили урезать жалованье, он ответил, что предпочитает тех, кто услужает брюху, а не духу.
— Нет, это немыслимо! — развопился Фреде. — Какое неслыханное бесстыдство!
Так Франсуа дотянул до начала марта. Настала весна; дожди сменились солнцем, на деревьях в парке распустились почки, земля покрылась молодой сочной травкой.
мечтательно закатывая глаза и млея от стихов своего господина, декламировали придворные, когда их мог слышать герцог.
— Да, — заметил Франсуа, — дороги стали лучше.
Карл Орлеанский спросил:
— Дорогой Вийон, вы сейчас упомянули о дорогах. Вам так недостает их?
— Ах, монсеньор, — ответил Франсуа, — я давно уже пытаюсь сам понять это.
— И что же вы решили?
— Уйти, — тихо промолвил Франсуа.
Герцог не скрывал своего огорчения, а вечером принял Вийона в библиотеке и осведомился, что за причины заставили его принять решение покинуть Блуа.
— Нет никаких причин, — отвечал Франсуа. — Мне необходимы перемены. Я прихожу, ухожу… Простите меня.
— Быть может, — поинтересовался герцог, — это из-за того, что вас лишили жалованья?
Франсуа промолчал. Он поднял взгляд на старика герцога, который, зябко кутаясь и поставив ноги на грелку, сидел в кресле и с улыбкой смотрел на него, вздохнул и неопределенно развел руки.
— Я вас понимаю, — с чувством произнес герцог. — Жизнь моя клонится к закату…
— О, ваша светлость!
— Нет, нет, не возражайте. Она давно уже идет к концу, а вы, вы должны жить своей жизнью и следовать туда, куда она вас влечет. Это вполне естественно. А все эти люди, что окружают меня здесь и помогают мне в моих развлечениях, по сути, не живут. Вы достойны лучшей участи… И все-таки, — в голосе Карла Орлеанского проскользнула нотка затаенной печали, — остерегайтесь себя.
— Да, я знаю, — пробормотал Вийон.
— Вы можете зайти так далеко, пасть так низко, что, когда спохватитесь, будет уже поздно, — продолжал герцог. — Как видите, я неплохо осведомлен о вас.
Через день в зале поэтических состязаний состоялось большое празднество в честь Франсуа, и Карл Орлеанский, желая дать ему возможность блеснуть, предложил всем сочинить балладу вот с таким зачином:
Франсуа пристроился в нише окна, из которого за деревьями и аллеями парка виден был синеватый горизонт, Луара, зеленеющие поля, небо, и задумался над этим стихом, который мог бы стать девизом всей его жизни. В тишине слышался только скрип перьев по бумаге. Фреде с лихорадочным блеском в глазах повторял, отбивая ритм ногой:
— У родника от жажды я… У родника…
«С чего он может стенать! — с недоумением подумал Франсуа. — У него все есть, и он всем доволен. Разжирел, как боров. И жажды ему бояться нечего… он знает, где раздобыть вина».
Мэтр Атезан, который долго сидел и кусал ногти, вдруг осведомился, следует ли придерживаться общих понятий или же можно, используя тонкие намеки, живописать картину собственных вожделений.
— Делайте, как вам угодно, — услышал он в ответ.
Вийон сосредоточился. Все эти рифмоплеты вызывали у него какое-то странное тягостное чувство, но тут к первой, заданной герцогом строке присоединилась вторая, он начал писать, и первая строфа получилась на удивление легко. Он думал о жизни, что вечно обманывает его, о своих невзгодах, о жестокой судьбе, которая всякий раз, когда он думает, что ускользнул от нее, осаживает его, точно насмехаясь, и эти мысли словно бы вдохновляли его, помогали находить нужные слова.
Он перешел ко второй строфе:
быстро завершил ее, приступил к третьей, потом к посылке, в которой, следуя идее, предложенной Карлом Орлеанским, позволил себе потребовать жалованье, затем кое-что выправил, уточнил некоторые строки и стал ждать, когда закончат остальные участники состязания, чтобы вручить герцогу свою балладу.