Франк Шетцинг – Тирания бабочки (страница 25)

– Джим Гарко. Славный тип. У него было кафе для серферов в Монтре, и оно прогорело. Пилар привела его к нам на предприятие. Они расстались, когда она у нас ушла на второй круг, но остались друзьями.

– А с чем она ушла на второй круг?

– С микробами, разлагающими нефть. Это нечто действительно важное! – Нордвиск широко улыбнулся Лютеру, как будто вручил ему рождественский подарок и ждал его ответной радости. – Она изучала биохимию и синтетическую биологию в Беркли. Элинор была руководительница Пилар, и потом произошла эта неприятность – но вы действительно хотите это знать?

– Говорите.

– Глубоководный горизонт, 2010. Что-нибудь кликает?

– Буровая платформа.

– Внезапный выброс! Эта дрянь взлетела в воздух и опустилась, но внизу продолжало фонтанировать. Никто не знал, что делать. Дыра на глубине в полторы тысячи метров, из нее бьет нефть, и никто не знает, как ее снова заткнуть. Месяцами там мудрили, а нефтяное пятно расползалось все шире. Пытались его собрать, пытались сжечь, бросили, остальное довершили бактерии. Такое бывает, но длится годами. Проблема в том, что, если микробы пожирают нефть, они часто выделяют вещества, которые еще хуже нефти, кроме того, они при этом размножаются как бешеные и расходуют огромное количество кислорода, а в итоге все это дерьмо загрязняет море. Пилар пыталась вывести микробы, которые быстро разлагают нефть, но при этом не уничтожают кислород в огромных масштабах и не забивают все вокруг своими клонами.

– И ей это удалось?

– Ей и Элинор. – Нордвиск кивнул, полный затаенной злобы. – Им за это полагается проклятая Нобелевская премия.

– И она это здесь, наверху…

– Да. Нет. – Его взгляд скользнул поверх Лютера. – Это проблема оптимизации. Имеется бесконечно много возможностей вмешаться в геном микроба, но время не бесконечно. Где-то в облаке опций, миллионов и миллионов опций… – его ладони охватили воображаемое пространство, расширили его, – кроется решение. Всегда есть одно решение. И мы здесь вышли на след этого решения.

– Мы говорим об A.R.E.S.е? Месте работы Пилар?

– Да.

– О ферме?

– Ферма и есть A.R.E.S. – Нордвиск прочесал себе волосы пальцами, замер и улыбнулся своей робкой мальчишеской улыбкой. – Извините, помшерифа, я тут разглагольствую, а вы даже не представляете, о чем я говорю.

– Представляю. Вы говорите о компьютере.

И это он тоже знал из акта Фиббса, только забыл, из чего составлена эта аббревиатура. A.R.E.S. – это флагман концерна, супер-ЭВМ, вышедшая из ранней программы Эльмара Нордвиска, задуманной для того, чтобы самостоятельно разрабатывать исследовательские программы. Что-то вроде синтетического ученого. За годы A.R.E.S. Нордвиска охватил бесчисленные бизнес-поля. Правда, работа искусственного интеллекта превосходила понимание Лютера, зато благодаря ей он постигал разные вещи.

– Требуется огромное количество энергии, чтобы держать такую машину на плаву, верно?

Ван Дэйк снял очки, поглядел на них на просвет и снова надел.

– Я думаю, помшерифа, пора уже приступить к экскурсии.

Пока он смотрел, как ван Дэйк прикладывает свою ладонь к сенсорному экрану и заглядывает в глазок сканера, Лютера стало глодать смутное недовольство. Он последовал за менеджером в трубу из бронированного стекла, где чувствовал себя странным образом выставленным на обозрение. Казалось, этот шлюз удерживал их внутри бесконечно, глазок то одной, то другой камеры ощупывал их тела, сенсоры замеряли возможные следы загрязнений. Не просмотрел ли он чего? Вернее сказать, не увидел ли то, на что должен был среагировать, вместо того чтобы ждать, пока… пока что? Пока они с ван Дэйком стояли на террасе, это недовольство в нем ворочалось. Шлюз распахнулся, и он подумал, выходя: «Ждать до коллективного опроса. Точно! Я не должен был ждать. Солнечные лучи не исследуют с наступлением сумерек, как и улыбку, когда спустя часы спрашиваешь себя, что бы она могла означать, – а улыбка этой египтянки казалась в предлагаемых обстоятельствах, собственно, неуместной, разве нет? Так привычно, как она обходилась с Нордвиском, она, должно быть, знала о смерти Пилар Гузман, и разве так улыбаются шерифу? Совершенно незнакомому? Что она хотела, что транслировала, что пыталась сказать? Моя ошибка! Я должен был немедленно с ней заговорить, вместо того чтобы…»

Должен был, и вот уже двери лифта раскрываются. С удовольствием бы с ней поговорил. В том числе и потому, что в ее взгляде было что-то манящее; не столько чувственный соблазн, сколько обещание обширного понимания. «Уж ты поймешь», – говорил ее взгляд. Мимолетное предложение, которое, казалось, мелькнуло в момент ее отказа, упущенная возможность. Упущенная из рук, как и многие другие шансы, и самое позднее теперь Лютер должен был признаться себе, что его демоны снова взяли его в удушающий захват. Поскольку, разумеется, дело здесь не только в женщине красного дерева. Дело в том, что не поговорили, когда еще было время, а теперь, может, уже никогда не удастся сказать то, что нужно.

Пот выступил у него над верхней губой. Паника будто схватила его за горло, одиночество и страх потери сжали его сердце судорогой. Наэлектризованный импульсом выскочить из смыкающихся дверей, он ощупывал стенку лифта и чувствовал приближение атаки. Она нахлынула мощно и унесла его в отдаленное прошлое, еще дальше, чем тот роковой день, о котором у Тами больше не осталось воспоминаний. Мысленно он бежал через лабораторию наркоты, охваченную ярким огнем, потому что один из гангстеров выстрелил в экстрактор, наполненный газом бутаном; видел, как его люди и варщики наркоты совершали свою убийственную игру теней в красном чадящем дыму в сопровождении перестрелки; выкрикивал команды, тогда как его полицейский спецназ брал лабораторию в клещи. Кричал навстречу адской ударной волне, которая непосредственно несла в себе пулю, и чувствовал, как она попадает ему точно под сердце. Ах, что там попадает. Она вдруг уже в нем, тяжкая, неподходящая. Что ж такое? Бежал дальше и падал как подкошенный на пол, и в тот же момент наступала боль и раскаленное добела понимание, что он сейчас сдохнет в этой вонючей дыре, то есть вот это место и время! – их шоковое соединение. Он покатился по полу, сжал свой Heckler & Koch, который все еще весомо лежал у него в руках, когда дым и пламя выплюнули из себя чей-то силуэт; мужчина, который в него попал, все еще держал свой пистолет, прижав к себе локоть, чтобы выпустить остаток пуль.

Потом он увидел, что это не мужчина, а мальчик. Стоял, скрючившись, один из тех полудетей, брошенных в дробилку картелей и беспощадно перемолотых, и в глазах этого мальчишки вспыхивала не жажда убийства, а голый страх – страх перед Лютером, страх смерти, страх перед всем, чего он не понимал, а он совершенно точно не понимал, почему он оказался тут вместо желанной обители белого, сытого среднего слоя, в котором самый большой риск состоит в том, что тебя застукают за кайфом. И страх самого Лютера был огромным, потому что его пальцы попадали в пустоту, и страх еще больше расширил ему глаза, когда голова мальчишки лопнула, как перезрелый плод, и сорвалась в огонь. Полицейская, спасшая в этот момент Лютеру жизнь, так и тащила потом за собой этого мальчишку, как и каждый из них тащил на себе тяжелую поклажу, но привыкнуть можно ко многому. И может быть, эта живая сцена с годами застыла бы в картину, покрытую уже потемневшим лаком, если бы Джоди после этого случая не настояла, чтобы он уволился из отдела наркотиков в Сакраменто и они переехали в Сьерру, где жила мать Лютера, вторым браком вышедшая замуж за помшерифа из Пламаса, который со своей стороны задействовал дружеские связи в хронически недоукомплектованном отделе шерифа в Даунивиле…

– Помшерифа? – Ван Дэйк с тревогой смотрел на него. – Вам нехорошо?

Лютер отнял руку от стены лифта. Чувство невесомости подсказывало, что кабина быстро опускалась вниз.

– Все нормально.

– Вы побледнели.

– Побледнел? – Смех защекотал его горло, пробил себе дорогу и оказал освобождающее действие. – Мне еще никогда никто не говорил, что я побледнел.

– Никогда? Значит, вы должны чувствовать себя дискриминированным.

– Что?

– Пардон.

– Нет проблем, мистер ван Дэйк…

– Хьюго.

– Хуже, чем вышучивать цвет моей кожи, – это его игнорировать, лишь бы только не сесть голым задом в крапиву. Мой отец из Ганы. Я черный, как пустой космос, как часто говаривал мой старик.

– Вы никогда не видели себя побледневшим?

– Полицейские настроены скорее на то, чтобы бледнели другие.

– Ничто и никто не построены на цвете, – сказал ван Дэйк.

– В этом много хорошего и истинного, Хьюго. Но в тех местах, где меня не знают, в моей личной машине, в гражданской одежде, меня тем не менее останавливают в три раза чаще, чем вас. И тогда лишь немногие черные могут предъявить документ шерифа.

– Да, к сожалению. Что я хотел сказать: есть бледность, которая кроется глубже под кожей.

– И вы можете ее разглядеть?

– Посмотрите на меня. Я же эксперт по бледности.

– Знаете что, Хьюго? – Лютер указал на потолок. – Это в первую очередь из-за жуткого освещения в лифте.

– Это поправимо. A.R.E.S., не мог бы ты включить нам более приятное освещение?

И действительно, ван Дэйк в кабине выглядел еще бесцветнее, чем был на самом деле. Брови и ресницы светлые, зато еще отчетливее обозначены рытвины от его давних угрей. Лютер представил себе, как протекала подростковая жизнь этого мужчины. Совсем иначе, чем жизнь Эльмара Нордвиска, подумал он. О том не надо было много знать, чтобы представить его способность к самодемонстрации, которая давала о себе знать с юности, – располагающая внешность в паре с умом и хитро выставленная напоказ скромность действовали как на девочек, так и на их матерей. На последних так действовала развитая смесь из ума и благопристойности, что они всеми силами поддерживали – в предвкушении гламурного свадебного торжества – первые опыты флирта своих дочерей, от которых в свою очередь ускользало, с какой легкостью робкий юноша соблазнял их к тому, чтобы они соблазнили его. Досье Фиббса содержало и цветочки из бульварной прессы, согласно которым Эльмар вступил в прочные отношения – с неудавшейся поп-певицей по имени Лиза Мартини – только после множества заметных любовных похождений. А что ван Дэйк? Борьба за выживание. Служить вечным мусорным ведром, которому девочки платонически доверяли свои тайны, потому что им и в голову не приходило, что он нечто большее, чем бесполое существо без потребностей. Тип, у которого можно списать, но которого не приглашают на вечеринки…