Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 41)

Коули, слывший в полку знатным рассказчиком, немного понизил голос:

– У него застряла нога… между двух рук, торчавших из мерзлой земли… Словно в молитве… Вот так!

С этими словами он воздел к небу руки, сжимая в пальцах сигару, свел вместе запястья и слегка скрючил внутрь пальцы.

– Они торчали вверх, озаренные лунным светом… Бедолага!

– Я думал, что видел в ту ночь Ноль-девять Моргана… А сам, конечно же, выглядел покойником… Напрягался всем телом, но никак не мог сделать вдох… А потом прямо на моих глазах какой-то рядовой взял винтовку, приставил своему приятелю к плечу и выстрелил… Это когда я уже лежал на земле…

– Ага, вы видели это собственными глазами… – сказал Коули. – Мне что-то такое говорили, но, конечно же, не уточняли, ни кто это был, ни где все произошло!

– Раненого парня звали Стиличо… – сказал Титженс с фальшивой небрежностью в голосе. – Странная фамилия… Он вероятно, был из Корнуолла… И служил во второй роте, которая как раз шла перед нами.

– И вы не отдали его под трибунал? – спросил Коули.

– Нет, – ответил Титженс.

Он не мог ничего утверждать с уверенностью. Хотя в действительности был совершенно уверен. В то же время его больше волновало одно личное дело. Он переживал из-за него, когда лежал на земле, и оно не позволяло ему до конца осознать увиденное. «К тому же офицеру надо поступать рассудительно», – едва слышно добавил он. В итоге в данном случае он решил сделать вид, что ничего не видел… Его голос стал едва различим, Сильвия поняла, что для него наступила кульминация каких-то нравственных страданий. Кристофер вдруг посмотрел на Коули и воскликнул:

– Допустим, я тогда подарил ему жизнь, чтобы его убили потом, два года спустя. Боже правый! Это было бы ужасно!

Коули прогнусавил Титженсу на ухо какую-то фразу, которую Сильвия не расслышала, какие-то теплые слова в утешение. Такая задушевность оказалась уже выше ее сил.

– Полагаю, один из них спутался с девушкой другого, – самым небрежным тоном произнесла она. – Ну или с женой!

– Храни вас Бог, конечно же нет! Они обо всем заранее договорились. Чтобы одного из них отправили домой, а другого – в госпиталь. В любом случае подальше от этого ада.

– Вы хотите сказать, что такое могли сделать только для того, чтобы оказаться в тылу?.. – спросила она.

– Храни вас Бог, мэм… Если учесть, что рядовые на передовой буквально как в аду… Ведь где, как не на фронте, начинается разница между рядовым и сержантским составом, с одной стороны, и офицерами – с другой… Мэм, послушайте старого солдата, который одну за другой прошел семь войн… на этой бывали времена, когда я мог бы завопить, опустив правую руку… – Он немного помолчал и продолжил: – Как и многим другим, мне думалось, что стоит поднять над бруствером руку с зажатой в ней фуражкой, как через пару минут ее прострелит немецкий снайпер. А потом и меня – как говорят солдаты, за Англию… И если это могло случиться со мной, полковым сержант-майором, имеющим за плечами двадцать три года выслуги, то…

В зал вошел сияющий от счастья ординарец, доложил, что нашел такси, и растворился в полумраке.

– Парень рискнул, чтобы ранить друга, хотя его за это могли расстрелять… – произнес сержант-майор. – За неимением женской любви эти ребята любят своих приятелей.

– Ого! – воскликнула Сильвия с таким видом, будто у нее заболели зубы.

– Да-да, мэм, – сказал Коули, – это так трогательно…

К этому времени он уже с трудом держался на ногах, но голос оставался все таким же отчетливым. Именно так на него действовало спиртное.

– Как странно… – сказал он Титженсу. – Вы говорите, вас тогда одолели домашние проблемы… Помню, когда в афганскую кампанию мы попали в одну чертову переделку, жена, миссис Коули, прислала мне письмо, сообщив, что наша Уинни заболела корью… С миссис Коули мы расходились только в одном: я сказал, что ребенка надо закутать во фланель, а она в ответ заявила, что хватит и бумазеи. В Уилтшире шерсти не так много, как в Линкольншире. Какой длинно-рунный флис дают овечки в Линкольншире… Поэтому… Когда мы, прячась между валунами, целыми днями уворачивались от афганских пуль, я мог думать только об одном… Мэм, вы тоже мать и должны знать, что при кори самое главное – держать ребенка в тепле… Я чуть не плакал, повторяя про себя снова и снова: «Только бы она закутала Уинни в шерсть! Только бы она закутала Уинни в шерсть!..» Но вы и сами мать и знаете это ничуть не хуже меня. Я видел фотографию вашего сынишки на столе у капитана. Майкл… его зовут так… Как видите, капитан не забывает ни вас, ни его.

– Мне думается, вам не стоит больше об этом говорить! – звонким голосом произнесла Сильвия.

Хотя все ее внимание было поглощено грохотом зенитных орудий в саду, пусть даже они располагались по другую сторону отеля и позволяли услышать пару фраз до того, как пара раздававшихся время от времени взрывов размозжат тебе голову, в какой-то момент ее еще больше отвлекло неожиданное видение – воспоминание о лице Кристофера, когда их мальчик заболел корью дома у его сестры в Йоркшире и у него до 40,5 градуса поднялась температура. Он взял на себя ответственность, от которой уклонился деревенский доктор, и самолично погрузил ребенка в ванну, наполненную водой с колотым льдом… Она видела, как он, с ребенком на своих нескладных руках, бесстрастно склонился над сверкающей поверхностью, на которой плавали сверкающие льдинки… И вот она вспомнила, каким он тогда был: напряженные черты, по которым, пожалуй, нельзя было прочесть практически ничего… Будто у него в голове засела простуда – он слегка задыхался, как всегда, подавляя свои эмоции, глаза смотрели в никуда. Со стороны могло показаться, что он даже не видит ребенка – ни мало, ни много, а наследника Гроуби!.. В промежутке между грохотом зенитных орудий на нее вдруг снизошло знание: «Это именно его ребенок. И он, чтобы его спасти, спустился, если можно так выразиться, в самую преисподнюю…» Сильвия знала, что эти слова произнес отец Консетт. И знала, что это была сущая правда: Кристофер действительно спустился в преисподнюю, чтобы вернуть ребенка… В этой жуткой ванне сошлись лицом к лицу боль и безудержное желание!.. Столбик термометра прямо у них на глазах пополз вниз… И тогда Кристофер сказал: «У него отличное сердце! Отличное и бесстрашное!» После чего затаил дыхание, глядя, как сверкающая ртуть опускается до нормального уровня…

– Для него ребенок такая же собственность, как и это чертово поместье… И то, и другое принадлежат мне…

Но сейчас был не самый подходящий момент, чтобы устраивать ему из-за этого пытку. Поэтому когда громыхнуло второе орудие, она повернулась к подвыпившему старику и сказала:

– Я больше не хочу, чтобы вы об этом говорили!

– По ряду вопросов миссис Титженс с нами не согласна! – тотчас произнес Кристофер, дабы сохранить рамки приличий.

«О Господи!.. – сказала она про себя. – Не хватало мне еще с ними согласиться…»

Чем внимательнее она присматривалась ко всей этой истории, тем больше ее душу переполняло чувство ненависти. И уныния. Она видела, что Кристофер похоронил себя в массе этих идиотов, затеявших детскую игру в вымышленных персонажей.

Только вот игра эта оказалась бесконечно жуткой и чудовищной… Раскаты орудий и прочие источники адского грохота казались ей столь отвратительными и ужасными только потому, что она не видела в них ничего, кроме напыщенной игры, затеянной какими-то школярами… Может, Кэмпион, может, какой другой мальчишка говорил: «Эй, на подлете немецкие аэропланы! Давайте постреляем из зенитного орудия! Давайте что-нибудь взорвем!..» Точно так же пушки давали залпы в парке в день рождения короля. Расположить пушку в саду отеля, где могли спать или вести беседы сливки общества, было неприкрытой наглостью!

Дома она еще могла уговаривать себя, что это такая игра… Так или иначе, но на ужине дома у министра короны ей достаточно было предложить больше не говорить обо «всех этих гнусностях», как к ней тотчас присоединялись десяток, а то и дюжина голосов, соглашаясь с миссис Титженс из Гроуби, что это действительно чересчур…

Но здесь Сильвия словно оказалась в самом водовороте этой безобразной истории… Та без конца развивалась, порой таяла прямо у нее на глазах, но все равно никуда не девалась. Это было сродни попыткам следить за одним-единственным ромбом узора огромной, свернувшейся кольцами змеи, которая беспрестанно извивалась… От того, что Титженсу приходилось решать какие-то вопросы бок о бок с этим пьяницей, в ее глазах пользовавшимся весьма сомнительной репутацией, ее охватывало отчаяние. Раньше она ни разу не видела, чтобы Кристофер, этот одинокий буйвол, с кем-то советовался… Но сейчас обсуждал вопросы с кем угодно: с любым идиотским штабным офицером, с которым дома никогда бы даже не заговорил; с любым заслуживающим доверия сержантом, насквозь пропитавшимся пивным духом; с любым уличным оборванцем, напялившим на себя мундир ординарца… Стоило кому-то из них появиться, как они тут же начинали обсуждать очередной постыдный пункт своей детской игры, чуть ли не соприкасаясь головами: стирку, необходимость заботиться о солдатских ногах, вопросы религии… Все это относилось к стаду подонков, не отличимых от миллионов других… Ну и, как водится, их гибель! Но сколько же там, черт бы их всех побрал, присутствовало лицемерия и сколько трусости! Всю эту резню, весь этот пир во время чумы они проповедовали лишь для достижения собственных целей, лишая людей жизни в немыслимой бойне, сотканной из ужаса и боли. А потом в приступах агонии оплакивали смерть одного-единственного человека. Ведь ей давно стало совершенно ясно, что Титженс переживал тяжелейшее нервное истощение. Это же надо, оплакивать смерть одного человека! Прежде Сильвия ни разу не видела, чтобы он страдал; как ни разу не наблюдала за ним какой-либо тяги к симпатии, потому как он даже в дружбе оставался сдержанным и холодным! И вот теперь пребывал в состоянии агонии! В ее груди родилось ощущение водоворота боли, без конца раздвигавшего свои границы, расширявшегося до горизонта, за которым царила вечная ночь… Как там сказал этот сержант-майор?.. Рядовые на передовой буквально как в аду! Офицеры похоже тоже.