Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 50)

Я ответила: «Могу, я не сонная».

«Тогда принесите тетрадь».

Он начал диктовать на русском своего рода мелодраму, где братья убивали друг друга, и так далее, и так далее. Я исписала практически три страницы, когда г-н Гурджиев остановился и спросил: «Вам это нравится?» С моей обычной прямотой я сказала, что это ужасно и противно, и мне хотелось бы выбросить это вон.

Г-н Гурджиев спокойно ответил: «Хорошо. Выбросьте это в урну. Мы напишем кое-что ещё. Может быть, это вам больше понравится». С большим удовольствием я разорвала эти три страницы и выбросила их.

Г-н Гурджиев начал диктовать снова: «Это случилось в 123 году после сотворения Мира. Сквозь космическое пространство летел корабль „Карнак“»… Он диктовал, пока я не исписала три страницы, и я сидела, будто бы меня переместили в другую сферу.

Он спросил: «Теперь вам нравится? Вы хотите продолжить?» Я не могла произнести ни слова, но он понял по моему лицу, насколько счастливая была.

Это произошло 16 декабря 1924 года в доме № 47 на бульваре Перье. В ту ночь г-н Гурджиев назвал это «Разговор старого дьявола с молодым». Рукопись начиналась без вступления.

Это случилось в 123 году после сотворения Мира.

Сквозь космическое пространство летел корабль «Карнак».

Он шёл по своему пути с Сириуса через Млечный Путь к планете Каратас.

На корабле был Вельзевул со своими родственниками и домашними. Он возвращался домой после довольно неординарных событий, и по просьбе его старых друзей он согласился принять участие в конференции, посвященной этим событиям.

Хотя он был уже немолод, и столь длинное путешествие со всеми его неизбежными трудностями было непростой задачей для его возраста, несмотря на это, в память о давнишней дружбе, он решил принять это приглашение.

Всего за несколько месяцев до этого путешествия он вернулся к себе на родину, после того, как провёл много лет очень далеко в очень сложных условиях, и эта длинная и необычная жизнь в таких неумолимых условиях оставила глубокий отпечаток на его здоровье.

Само время состарило его, а необычные условия жизни сделали его исключительно старым – его, кто в прежние времена был необычайно сильным, пылким и красивым юношей.

Очень, очень давно, когда он ещё жил в Солнечной Системе Абсолют среди других себе подобных, он был служителем Его Бесконечности, нашего Великого Творца.

В то время Вельзевул – из-за его кипящего и бурного разума, который из-за молодости ещё не полностью сформировался, и из-за его неопытности, его необузданной и яростной мысли, и из-за узости его понимания, свойственной каждому молодому уму – понял, что нечто в том способе, которым двигался Мир, было, по его пониманию, нелогично, и найдя поддержку среди других молодых умов, таких же как его собственный, вмешался в то, что было не его делом.

Его вмешательство, из-за его буйной и решительной натуры, очаровало умы многих и привело это великое государство на край революции.

Узнав об этом, Его Бесконечность, несмотря на Его Всеобъемлющую Любовь, был вынужден отослать его в ссылку в далёкие трущобы, систему Орс, чьи жители называют её «Солнечной системой», и определил, что местом его существования будет одна из планет этой системы, которую они называют «Марс».

Ссылку Вельзевула разделили многие его родственники и слуги, а также многие, кто ему симпатизировал.

Они прибыли в это отдалённое место со своими семьями и домочадцами, и за годы на этой планете была сформирована колония, столкнувшаяся со всеми неизбежными событиями, которые возникают в подобных условиях.

Мало-помалу население привыкло к своему новому миру, и даже заняло не только их планету, но те, которые были поблизости – маленькие острова, затерянные в большой Вселенной, на которых природа была очень бедной – и люди жили там много долгих лет, которые аборигены называют «столетиями».

Так зародился «Вельзевул»[13], и первый черновик, с самого начала до последней страницы, г-н Гурджиев делал только со мной. Однажды начав писать «Вельзевула», он продолжал почти без остановок, днём и ночью – в кафе в Фонтенбло, в кафе Мира в Париже, которое было его «штаб-квартирой», и во время поездок. Он писал сам или диктовал мне. Потом мне нужно было печатать. Он делал исправления, и я перепечатывала заново, иногда до десяти раз.

Когда г-н Гурджиев обнаружил, что русский текст придаёт произведению ту форму, которую он хотел, мой муж сделал подстрочный перевод на «английский», слово в слово со словарём. Потом работа перешла к Мецу, который выстроил слова в нормальном грамматическом порядке английского языка. Потом она перешла к Орейджу, который вставил в неё оригинальные английские идиомы и подправил стиль. Наконец, Орейдж и я сверили получившийся перевод с русским текстом, и после этого мы зачитали его г-ну Гурджиеву. Я очень хорошо помню, что г-н Гурджиев, который ещё плохо говорил на английском, несколько раз останавливал Орейджа и говорил, что английский язык не полностью соответствует его оригинальной идее. Мне нужно было снова переводить для Орейджа, пытаясь помочь ему понять, что хочет г-н Гурджиев, хотя сама я была уверена, что перевод Орейджа очень точный. Наконец, после многих попыток, г-н Гурджиев был удовлетворён.

Позже я поняла, что г-н Гурджиев очень хорошо знал, что люди хватаются за первую же мысль, которая приходит им в голову, но после того, как обдумают её два или три раза, замечают некоторые конкретные аспекты, которые они вообще упустили, когда узнали о чём-то впервые. Для него было не столь важно, хорошо это или плохо; он только хотел заставить нас самих понять более полно, и быть очень точными с языком.

Когда наконец г-н Гурджиев утвердил английский перевод, кто-то стал читать его вслух по вечерам нескольким слушателям, и г-н Гурджиев наблюдал выражения их лиц. Эти чтения продолжались до поздней ночи. Иногда позволялось прийти даже гостям.

Когда г-ну Гурджиеву стало значительно лучше, ближе к весне 1925 года, он решил приобрести новую хорошую машину. Это был голубой «ситроен» с регулируемыми сидениями. Машину подали в Приоре в одно из воскресений после завтрака, и г-н Гурджиев немедленно захотел её испробовать. Поскольку все мы были уверены, что он ещё не полностью здоров, и у него ещё не было той быстроты движений и реакции, которые были у него ранее, все начали протестовать. Он разозлился и сказал моей жене ехать с ним. Оказалось, что готовы поехать ещё несколько людей. Г-н Гурджиев сделал круг вокруг Фонтенбло, и всё закончилось без происшествий.

Это стало началом многих экскурсий по Франции, вдоль и поперёк, во всех направлениях, иногда почти каждый день, в зимний холод и летнюю жару, со всевозможными сложностями, приключениями и поломками. Г-н Гурджиев никогда не путешествовал один, но брал с собой по очереди тех учеников, которым хотел дать новые впечатления и испытать их внимательность и быстроту ума, не только взрослых, но и детей, иногда очень маленьких. В таких поездках места распределялись так трое на заднем сидении, ещё трое на двух откидных сидениях в центре, и кто-то один рядом с г-ном Гурджиевым, который всегда был за рулём. Во все эти путешествия ездила моя жена, поэтому она может лучше описать их.

Я поехала с г-ном Гурджиевым получать водительские права после аварии. Главный инспектор был очень славным, и не было никаких сложностей в их обновлении. Фактически, во время обеда с нами, инспектор спросил меня, не хотела бы я тоже получить права. Я сказала: «Но я ещё не умею водить машину». Он мне сказал: «Если вы дадите мне слово, что не будете водить машину до того, как инспектор скажет вам: „Теперь вы можете ездить“, я дам вам их сегодня». И он дал. Но казалось, что у меня никогда не будет времени учиться.

Мне всегда нужно было ездить с г-ном Гурджиевым, чтобы искать комнаты, всё организовывать и переводить для него. Одним ужасно жарким днём мы прибыли в Виши. Г-н Гурджиев очень устал и попросил меня отвести машину в гараж, чтобы убедиться, что всё в порядке, и мы сможем продолжать наш путь на следующий день. Поскольку я всё ещё не знала, как водить машину, он попросил миссис Орейдж поехать со мной. Машина была большая, и миссис Орейдж врезалась в крестьянскую телегу. Хотя опасности не было, мы сразу же остановились, и собралась толпа. Послали за полицией.

Нам нужно было сидеть и ждать прибытия полицейского, и я сказала ей подготовить её водительские права и бумаги, чтобы всё прошло быстрее. Она ответила, что её права остались в Америке. Это было очень плохо, потому что в то время если кто-то водил машину без прав, его могли отправить в тюрьму.

Поскольку мои права были со мной (хотя я никогда не водила машину), я сказала ей: «Давайте скорее поменяемся местами, пока не пришёл полицейский». Мне пришлось выслушать серьёзные нравоучения жандарма о том, как я могла водить такую большую машину, не зная, как водить правильно. И конечно же, мне пришлось ощутить все плохие чувства окружающих и страдать от этого. Сделав мне выговор, жандарм сказал, что я могу ехать домой. Но как я теперь могла поехать? Я не знала, как это делать.

Я сказала полицейскому: «Я так разнервничалась из-за того, что произошло, и я на самом деле не хочу вести машину, поэтому, может быть, вы позволите моей подруге сесть за руль? Она хорошо водит машину, но оставила свои права дома». На это он сказал: «Хорошо». Миссис Орейдж благополучно привела машину в гараж, и мы спокойно вернулись домой к обеду, не говоря ни слова г-ну Гурджиеву.