Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 32)

Г-н Гурджиев переехал в дом и настоял, чтобы одну из комнат заняли де Зальцманы с их новорождённой дочерью. Когда-то в Ессентуках он дал такое же указание нам с женой.

Каждый вечер в восемь часов, кроме субботы и воскресенья, начиналась гимнастика. Часом ранее разогревался самовар, чтобы ученики могли выпить чашечку чая с сахаром и сладким пирожным. Однако мы не могли себе позволить это угощение, поскольку г-н Гурджиев установил за него очень высокую цену. Такая цена была только в оставшихся кафе в Тифлисе. Он сделал это для того, чтобы посмотреть, кто может позволить себе такую роскошь. Но в то же время вырученные деньги помогали поддерживать Институт.

Работа с упражнениями начала идти очень интенсивно. Был сформирован особый женский класс из наиболее талантливых и внутренне преданных учениц. С ними г-н Гурджиев разучивал женские танцы, показанные позже на публичных демонстрациях в Париже.

Несколько раз директор Государственного театра посылал около пятидесяти своих грузинских учеников поучиться нашим упражнениям. Они не были из интеллигенции, но это были славные простые молодые люди, мечтающие работать в театре. Г-н Гурджиев давал им особые несложные упражнения, а инструктором всегда была Лили Галумян. В одном из них, например, под медленный ритм «один… два…» она импровизировала на счёт «один» позицию руки, которую они повторяли на счёт «два», и на каждый успешный повтор она добавляла ноги, голову, туловище или изменяла некие элементы. Всё это должно было повторяться учениками на счёт «два».

Доходы от учеников не покрывали расходов Института, и ни у кого не было времени зарабатывать дополнительные деньги, поэтому г-ну Гурджиеву самому пришлось искать способы достать всё необходимое. Однажды я пришла к нему на квартиру о чём-то поговорить, когда зазвенел дверной звонок. Г-н Гурджиев сказал мне: «Это кто-то, желающий купить ковёр. Идите в столовую и оставайтесь там. Я сам открою дверь».

Дверь между столовой и гостиной была со стеклянными вставками, поэтому я могла видеть всё, что происходило. Г-н Гурджиев вышел, чтобы открыть дверь, но обратно не возвращался. Вместо этого вошёл незнакомец, а за ним – продавец ковров. Они начали торговаться. Я была по-настоящему шокирована, наконец осознав, что продавец ковров – это сам г-н Гурджиев, полностью изменившийся. Он даже испугал меня своим видом.

Незнакомец купил два ковра, насколько я помню, и ушёл. Когда г-н Гурджиев вошёл в столовую, я была ещё настолько в шоке, что не могла прямо смотреть ему в лицо.

«Что с вами случилось?» – спросил он.

«Я даже не могу на вас смотреть», – ответила я.

«Почему?»

«Я не узнала вас, когда смотрела через дверь».

«Что вы хотите? – спросил он. – Чтобы я разговаривал с ним о философии, как с доктором Шернваллом? Купил бы он тогда ковёр? А если бы я говорил с доктором, как с этим человеком, он никогда не последовал бы за мной. Поэтому вам нужно понять, что я с каждым – именно такой, каким я ему нужен. Прямо сейчас я хотел продать ковёр, поэтому я был продавцом ковров, а не философом».

В канун Рождества г-н Гурджиев пригласил чету де Зальцман и нас двоих провести вечер с ним и его женой. Он приготовил традиционную рисовую кутью с мёдом и сухофруктами и несколько других традиционных рождественских блюд. Этот ужин был беден и скуден, и мы ужинали в холодной, голой комнате. Но поскольку с нами был г-н Гурджиев, этого, как всегда, было вполне достаточно. Мы не променяли бы этот вечер на любой другой, наполненный изобилием и комфортом.

С ранней осени я был занят интенсивной работой над «Борьбой магов». Весь мой сценический опыт показывал, что нужно работать намного быстрее, чем работали мы, чтобы представление могло состояться весной. Г-н Гурджиев сказал: «Напишите к первому акту ту музыку, которую хотите», и я это, естественно, сделал. Однажды вечером после ужина, по моим настойчивым просьбам, он, наконец, начал насвистывать музыку ко второму акту, а я лихорадочно пытался на скорую руку её записать. Конечно же, я по опыту знал, что когда г-н Гурджиев на самом деле начнёт ставить «Борьбу магов» возможно, всё это изменится или даже не будет использоваться.

Однажды г-н Гурджиев привёз полуразвалившийся старый рояль. Было страшно даже подумать, что мне придётся играть на этой дряхлой вещи, но он успокаивающе сказал, похлопывая по нему: «В нём есть много полезного». И начал разбирать рояль. Нам нужны были материалы для постановки балета, но в то время было невозможно купить даже иголку. А тут была куча проволоки, шурупов, гвоздей и дерева: всё можно было использовать.

По просьбе г-на Гурджиева г-н де Зальцман придумал цветное оформление сцены для первого акта. Сцена была наполнена всевозможными фигурами, многие из них были портретами наших товарищей. Среди них был сам г-н Гурджиев, и доктор Шернвалл, голову которого брил парикмахер. Де Зальцман даже вставил туда себя и меня. Он также придумал декорации для второго акта.

Для одной из сцен г-н Гурджиев сам сделал куклу из папье-маше с маленькими лампочками внутри, которые светили сквозь маленькие дырочки. Яркость лампочек контролировалась реостатом. Однажды вечером г-н Гурджиев показал нам светящуюся куклу, и как свет тускнеет или становится ярче по желанию. Это было чудесно.

Другим вечером, когда из учеников присутствовали только мадам де Зальцман, Лили Галумян, Нина Лаврова и маленькая девочка лет десяти, г-н Гурджиев работал над сценой, где прибывает старший помощник Белого мага. Один из учеников спрашивает его о законах движения звёзд. Нине Лавровой нужно было сыграть роль хромого старика. Девочка изобразила вопрос ученика убедительным жестом вверх к небесам. Вся сцена была мимической, и их движения были понятны.

Во время подготовки презентации «Борьбы магов» мы все сами создавали декорации как могли, с помощью учеников. Конкретно я должна была сделать большую урну, покрытую тонкими электрическими проводами, скрытыми от глаз. Из этой урны должен был появляться дух Чёрного мага.

Однажды утром я пришла в зал и увидела г-на Гурджиева с топором. Он разбивал все наши декорации и красивую урну, сделанною мной с таким трудом и старанием. Я не смогла даже войти в зал – я подумала, что г-н Гурджиев сошёл с ума. Он увидел меня через стеклянную дверь и пригласил зайти, а затем спросил: «Почему вы так удивлены? Мы сделали их и теперь они нам больше не нужны. Теперь всё это можно отправить на свалку».

Только намного позже я поняла, что это был один из принципов учения г-на Гурджиева: заставить учеников делать что-то очень сложное, требующее всего их внимания и старательности, а потом это уничтожить, показывая, что иметь значение должно именно усилие, но не сама вещь.

Когда г-н Гурджиев объявил, что «Борьба магов» будет показана в Государственном театре, мне показалось, что это шутка, ведь у нас не было даже материала для костюмов. Но если бы он это не сказал, мы бы не стали работать так интенсивно, как он хотел. «Борьба магов» была маскировкой для настоящей Работы. Возможно, в то время мы ещё недостаточно продвинулись в работе с г-ном Гурджиевым, чтобы она являлась нашей единственной целью; у нас ещё было внешнее увлечение, такое как публичное представление.

Весной 1920 года Институт постепенно исчез. Стало очевидно, что г-н Гурджиев заканчивал период своей Работы. Фактически он думал о новом переезде. Всё, что осталось от декораций и обстановки, которую мы делали для балета, куда-то исчезло. Г-н Гурджиев сказал, что разрушил всё. По другой информации, он запаковал всё для отправки в Константинополь, но потерял во время беспорядков в Грузии.

Он начал холодно относиться ко мне, и казалось, что ему не нравится моя работа с московским Художественным театром. Я только что закончил музыку, порученную мне для пьесы Кнута Гамсуна «Игра жизни», которая трижды шла в мае. А также музыку для пьесы Рабиндраната Тагора «Король тёмного чертога», прошедшей в начале июня. Г-н Гурджиев сказал, что этот театр не понимает правильных методов, что, по сути, он противоречит идее настоящего театра. «В театре, как мы его знаем, – сказал он, – всегда противоречие между ролью и физической формой». Несмотря на это, для того, чтобы оставаться с г-ном Гурджиевым, мне нужно было зарабатывать деньги. Моя музыка для двух пьес была очень хорошо принята, особенно актёрами театра, и этот успех был наградой для моего упорства.

Однажды июньской ночью возле тифлисского театра я встретил г-на Гурджиева и он посоветовал мне, без объяснения причин, немедленно подготовиться к переезду в Константинополь. Но как мы найдём средства для того, чтобы уехать туда и там жить? Я получил очень большую сумму денег авансом от Мелитона Баланчивадзе, одного из композиторов театра, за оркестровку его музыки. (Его сын стал очень известным хореографом в Париже, а позже – в Нью-Йорке, под именем Джордж Баланчин.) Теперь мне нужно было отдать ему деньги, потому что я не успевал выполнить работу. К счастью, моя жена не отдала г-ну Гурджиеву свою каракулевую шубу, которую он как-то хотел порезать, чтобы сделать из неё папахи. Вместо этого она продала её за хорошую цену и сохранила деньги, спрятав их не только от г-на Гурджиева, но и от меня.