Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 33)
Наши друзья Т. и М., зная, что мы планируем уехать из Тифлиса, решили дать прощальный концерт моих произведений в зале, принадлежащем хорошо известному персу и построенному персидским архитектором. В зале было много стройных колонн, украшенных маленькими зеркалами. Два наших друга, понимая этот вид искусства, не позволили использовать электричество и вместо этого принесли высокие свечи. Мириады отражений в крошечных зеркалах создавали красивое зрелище. Рояль был покрыт роскошной персидской шалью. Ноты были освещены двумя большими свечами, оплетёнными персидскими цветами. Вместо стульев были скамьи, накрытые персидскими коврами. Пели моя жена и Залипский, очень хороший тенор Императорского театра в Тифлисе, а я был за роялем. Г-н Гурджиев тоже был там и был очень доволен, хотя там также присутствовал весь штат московского Художественного театра.
Несколькими днями позже он, к моему большому облегчению, сказал, что собирается в Константинополь вместе с нами. Деньги, которые моя жена получила за шубу, были потрачены на наши билеты и частично на проезд г-на Гурджиева.
Обложка для брошюры Института Гармонического Развития, нарисованная Александром де Зальцманом в Тифлисе, 1919
Карикатура де Зальцмана для грузинского журнала «Бич дьявола», 14 декабря 1919. Кроме Гурджиева, узнаваемы Фома де Гартман (сидит слева), доктор Шервалл (с длинной бородой) и сам художник (в нижнем правом углу). Надпись сверху: Институт Гармонического Развития. Надпись внизу: «Как-нибудь он найдёт место для своей Работы»
XV
Константинополь
Неделю спустя мы отправились в Константинополь через Батум. Когда наши армянские друзья узнали об этом маршруте, они попросили нас дать в Батуме концерт музыки Комитаса. Концерт состоялся 2 июля и принёс нам деньги. В Батуме случилась неожиданная радость; жена, заказывая билеты до Константинополя, дала наши имена и адрес. После того как она вернулась домой, пришёл посыльный из билетной кассы и спросил наши имена при крещении, а через пять минут, к моему большому удивлению, появилась моя сестра Ольга. Она зарабатывала себе на жизнь в должности управляющего билетной кассы в Батуме. Начальник этой компании оказался нашим другом. В последний день он попросил нас взять для него большую сумму денег в Константинополь, потому что он не мог легально вывезти их из страны. Моя жена сразу же согласилась это сделать, положив деньги в свой корсет и укрепив платье так, что никто не мог увидеть, что она что-то скрывает.
Через несколько дней корабль отплыл, и мы покинули Россию, не подозревая, что это навсегда. Г-н Гурджиев был с нами. Большевики уже вошли на Кавказ, поэтому мы уехали как раз вовремя. Море было спокойное, в отличие от путешествия из Сочи в Поти.
В начале путешествия мы все должны были спать на палубе, потому что не могли позволить себе каюту. Позже капитан дал г-ну Гурджиеву несколько ширм, чтобы можно было уединиться. А нам с женой, благодаря концерту, что мы дали на корабле, он позволил ночевать в его рабочем кабинете. Итак, три ночи мы ехали вполне комфортно. Но узнав о возможном карантинном досмотре перед высадкой в Константинополе, мы очень обеспокоились. Ведь мы везли большую сумму денег. Моя жена была в ужасе, – для медицинского осмотра ей нужно было бы снять платье, и деньги были бы найдены. Она рассказала капитану о деньгах, и он запер нас в своей каюте. Таким образом, мы избежали карантина, но другие пассажиры, включая г-на Гурджиева, проходили медицинский осмотр. Мы уберегли деньги, и моя жена была счастлива, что она сможет вскоре избавиться от них, положив в банк.
Ранним июльским утром мы прибыли в гавань самого красивого города в мире – Константинополя! Капитан сказал, что корабль будет стоять в порту три дня, и что мы можем жить там, пока ищем жильё. Когда мы прибыли, у нас было в кармане только восемь турецких лир. Необходимо было продать какие-то драгоценности. Мы решили, что это будет жемчужная булавка, подаренная мне женой перед нашей свадьбой. Но в первую очередь нам нужно было найти, где жить.
Мы поехали на фуникулёре в Пера, европейскую часть города. Всё казалось чудесным после строгой жизни в Тифлисе. Здесь рынок был полон всеми видами еды – для тех, кто мог себе её позволить – и мы были под впечатлением от богатой жизни турков и оккупационных войск. Гуляя по улицам, мы увидели объявление о сдаче комнаты. Хозяевами были славная вдова-бельгийка и её сын. Мы объяснили ей, что у нас только восемь лир, и что мы собираемся на следующий день продать драгоценности и заплатить остальное. Хозяйка посоветовала нам сначала найти работу, чтобы по возможности избежать продажи драгоценностей. Нам снова повезло. Комната была маленькая, но очень чистая и в центре Пера.
Как можно жить на восемь лир? Одна лира – это сто пиастров. Большая буханка отличного хлеба стоила два с половиной пиастра. Вода в Константинополе, столетиями известная прекрасным вкусом, была бесплатной. Живя только на таком хлебе и воде, было невозможно умереть от голода. Но благодаря г-ну Гурджиеву мы не ограничивались хлебом и водой. В первый день он представил нам «похлёбку бедняка» с курдючным жиром. У овец от природы очень большой курдюк, где собирается жир. Иногда хорошо откормленные овцы отращивают такие тяжёлые курдюки, что их нужно поддерживать на маленькой тележке, которая везде следует за овцой. Курдюк стоил не дороже двадцати пяти пиастров. Овощи на рынке были очень дешёвыми. Огнеупорный котелок наполнялся рубленным жиром, смешанным с баклажанами, капустой, зелёной фасолью и луком, заливался водой до краёв. Потом относился в булочную, там за пару пиастров ставился в печь, и к полудню для нас всех был готов великолепный обед.
На второй день г-н Гурджиев пригласил нас на ужин туда, где он остановился, сказав нам принести несколько овечьих голов, стоявших совсем дёшево. Они были уже поджарены в печи и разрублены на куски. И мозг, и всё остальное было готово для еды. Г-ну Гурджиеву очень нравились овечьи головы. Ещё он послал за
И у нас было что праздновать. В это самое утро мы узнали, что г-н и г-жа Успенские живут на острове Принкипо, рядом с городом. С ними была Леночка и её сын Лёня. Они смогли пережить все тяготы большевистской оккупации Ессентуков, во время которой к тому же разразилась эпидемия тифа. Когда Белая армия отвоевала Ессентуки, Успенский, благодаря своему блестящему знанию английского, получил работу в Екатеринодаре, откуда была возможность выехать за границу. Поэтому когда белые покидали Екатеринодар, он с семьёй смог благополучно отплыть в Константинополь. Город был полон русских. После разгрома генерала Колчака генерал Врангель эвакуировал остатки Белой русской армии из Крыма в Константинополь.
Успенский смог снова свободно переписываться с его английскими друзьями. В самом городе он ежедневно ходил в русскую «Ассоциацию молодых христиан», называвшуюся «Маяк». Там он организовывал лекции, посвященные духовному развитию человека, собиравшие много людей. Г-н Успенский, фактически, подготовил группу учеников, которую он теперь рекомендовал г-ну Гурджиеву для его Института, но открытие Института состоялось только осенью. Тем временем г-н Гурджиев лечил психически больных людей, которые в больницах были признаны безнадёжными.
Снова началась работа над «Борьбой магов», и я очень живо помню вечер, когда г-н Гурджиев диктовал песню дервишей для первого акта; Успенский описал это в своей книге «В поисках чудесного».
Через три или четыре дня нас ждал очередной сюрприз. Мы узнали, что старшая сестра моей жены Нина и её семья – здесь, в Константинополе. Им удалось выехать из России. У нас не было о них новостей с тех пор, как мы уехали из Санкт-Петербурга два года назад.
Я познакомился с главой «Маяка», очень милым американцем, и его русским помощником. Они предложили мне давать ежедневные лекции по музыке за пять лир. Вскоре начались концерты, в которых пела моя жена, и это также приносило нам доход; жизнь снова стала стабильной.
В «Маяке» я позже встретил одного из режиссёров Мариинского театра. Поскольку моя жена знала ведущую партию сопрано из «Травиаты», Виолетты, мы обдумывали постановку оперы. В то время в Константинополе было много музыкантов, бежавших из Санкт-Петербурга, но не было оркестровок, поэтому оперу нужно было играть в переложении для фортепиано и практически наизусть. Я играл на фортепиано и дирижировал одновременно. Незадолго до этого «Маяк» получил некоторое количество тёмно-зелёной ткани на одежду для бедных. До того как её порезали, мы использовали её как занавес для сцены. Костюмы были современные; перед войной в Италии, во время фестиваля столетия Верди, мы смотрели «Травиату», поставленную таким образом Тосканини.
В последний день все билеты были проданы. Однако у моей жены поднялась высокая температура, и все переживали по поводу постановки. На генеральной репетиции, когда «отец», баритон, вошёл и увидел её в белом вечернем платье, он остолбенел, думая, что вместо неё вышла другая певица. Он никогда ранее не видел мою жену в чём-либо, кроме её повседневного рабочего платья. К счастью, её голос выдержал, и всё прошло без заминок, включая игру импровизированного оркестра под моим руководством. Половина доходов кассы пошла в «Ассоциацию молодых христиан», а половина – музыкантам. Наша доля за представление составила 300 лир. Мы были в восторге!