Focsker – Обязанный править. Инсургент (страница 5)

– Спасибо, Уилсон, – грубым басом проговорил здоровяк.

– Иди, если чего узнаешь, сообщи мне напрямую, – отмахнулся от него главный дворецкий. – А, и да: завтра, из любопытства и неприязни, которую я с тобой разделяю, давай сведём главного экономиста и лорда. Пригласишь подонка от имени дворцовой стражи?

– Я ж его на дух не переношу, знаешь ведь чем это кончится…

– Ну, я-то знаю, он знает, а лорд-то ещё нет? Помнишь, как Константин отозвался о простых гражданах?

– Это когда ты злодея решил скорчить, сказал, что с чернью не общаешься? Мне такое не нравится, Уилсон. Нельзя вводить в заблуждение лорда, он только проснулся и может всё неправильно понять.

– Но зато теперь мы знаем, лорд разделяет наши с тобой взгляды. Разве тебе не интересно, как с этим убийцей, вором и настоящим врагом Метрополии обойдётся лорд? – Поддев за больное место Макса, продолжает настаивать старик.

– Да что ему будет… с таким-то рангом. Пожурят и… – Макс вспомнил суровый взгляд Константина, историю о кровавом Пейне. – Хорошо, Уилсон, я всё сделаю!

Глава 3

Свет из окон, свет внутри моей спальни, свет от сотен кнопок, пультов, экранов, всяких гаджетов, значения которых я не мог разгадать. Всё светилось, и если проблему с окнами удалось решить, используя знания прислуги и жалюзи, то вынести из огромной спальни, имевшей три этажа, все светящиеся приборы оказалось нереально даже для слуг. Тут требовался демонтаж с кувалдой, перфоратором и отбойником. Этот свет сводил меня с ума: закрывая глаза, я видел его сквозь веки, и любое, даже самое маломасштабное свечение, мерцание вызывало в мозгу пульсацию, перерастающую в нервозность. Я слишком долго спал, слишком долго провалялся в определённых условиях, с определённым воздухом, температурой, подпиткой, что заливалась внутрь моего убогого тела. Кровать подо мной размером как шесть двухспальных кроватей, сука, слишком удобная! Подушка слишком мягкая, одеяло слишком жаркое, шумы… звуки, всё чужое, не моё. Меня сводило с ума абсолютно всё, и даже в своей спальне с выключенным светом, оставшись наедине с самим собой, я был вынужден надеть солнцезащитные очки, заткнуть уши пальцами, сжать зубы, пытаясь хоть как-то принять происходящее вокруг. Завтра предстояло знакомство с множеством важных шишек, предстояло играть роль великого и непобедимого Фердинанда, а я… я сполз на землю, на ковёр, кинул на него одеяло и, перевернувшись на живот, зажмурившись, боялся спать и того, что могу не проснуться. Меня лихорадило, анабиоз, заморозка не прошла бесследно как для тела, так и для моей сдвинувшейся крыши.

Утешением для моего раздолбанного во всех местах разума стала похоть, та, что пришла вместе с двумя горничными, прибывшими от дворецкого Уилсона. У него намечалось какое-то важное совещание, а эти две куколки, его личные ученицы, так удачно оказались под рукой, и командой цифровой были высланы мне в услужение. Первая: голубые волосы, бледно-белая, не видевшая солнца кожа, глаза синие, но с яркой долей розового оттенка, а ещё крапинками красными, что были нарисованы на её щеках. Стройная, миниатюрная, в костюме горничной, с хорошей, с виду натуральной грудью, а ещё чем-то напоминавшим джедайский меч на поясе и с кобурой. Боевая горничная – это не шутка, это звание данного человека в местных кругах, рядом с которым всегда находилась сестра. Розововолосая, так же стриженная под каре, чуть более светлой кожей и глазками, в коих неестественно розового наблюдалось чуть меньше. Одеты были они практически одинаково, лишь импланты и модификации в их теле не позволяли назвать их близняшками. Точно так же не позволяло назвать их близнецами и оружие: розовенькая владела исключительно огнестрелом. В числе увиденных лишь мной наблюдалось от четырёх до шести гранат и минимум четыре пушки, две из которых были припрятаны под короткой мини-юбкой, на каждом из чулков, и ещё две – на поясе фартука, один спереди, один сзади. Девки при нашей первой встрече зашли с козырных карт, с заявления, что они всецело и полностью в моём распоряжении, исполнят любое желание… Забавно, я очень хотел бы сорвать с них одежду, но вот досада: больше этого мне хотелось закрыть глаза, хоть немного вздремнуть перед тем, как пуститься во все тяжкие с двумя личностями, достойными моих самых сокровенных эротичных фантазий.

Раз двадцать я пытался уснуть у них на коленках, на сиськах, на руках, под их разговоры, сплетни, сука радио и даже ТВ… Мороженое тело показывало неготовность к контакту с чем-либо, как побочный эффект пробуждения просилось обратно в камеру. То и дело, испытав онемение, тошноту, приступ судорог, я из состояния полудрема врывался в ёбучую реальность. Подходил к окну, раздвигал шторы при помощи пульта, после сдвигал и опять, любуясь, чувствуя усталость, шёл пробовать уснуть. Опять и опять, то же самое, постоянное повторение одного безумно нужного мне действия. Сколько бы я ни просыпался или ни засыпал, за окном ничего не менялось. Не видел я луны, звёзд, ничего, кроме огромного количества разного рода подсветок, фонарей, лампочек и прочей хуйни, отражавшейся от высоких зданий. Мой мрачный дворец оказался таким же мрачным, как и вся столица – Метрополия, как её называл Уилсон. Здесь никогда не всходит солнце, никогда не поднимается и не опускается луна. Этот город, город, в котором всегда царит ночь, и в то же время город, который никогда не спит. Бессонница толкала меня в объятия горничных, Сирени и Лазури. Множество планшетов, выглядевших как простой стилус, палочка для суши либо что-то круглое, тонкое, длинное, видом напоминающее шариковую ручку, с информационной подачи горничной превращалось в достояние научных искусств (для кого-то из моего времени). Гарнитура и аппаратура, понятная каждому местному, для меня – технология инопланетян, о назначении которой я мог лишь догадываться и благодарить вечно улыбавшихся, услужливых, находившихся рядом со мной горничных. Эти технологии, их встроенность во всё, включая простую мебель, усиливали моё чувство беспомощности, раздражительность, заставляя по сто раз обращаться к служанкам, чертовски красивым служанкам с очень дебильными, выставлявшими меня в плохом свете вопросами. Я тупил, жёстко, порой даже записывал, а после того, как записал, всё равно задавал тот же вопрос и, поняв это, отшучивался, мол, «проверял вас на готовность мне помочь!» Каждый раз, когда я неоднозначно тупил, они однозначно отвечали: «Для нас это честь!» Мда… В новое время, новом месте я оказался беспомощен, словно младенец-переросток, тот, кто даже поссать, дверь открыть в уборную без чужой помощи не мог (не знал, куда и как тыкать). Радость от пробуждения сменилась ночным самобичеванием, сложностью принятия того, что я попаданец во времени, где абсолютно все знают об этом времени в разы больше моего. Не такой я видел свою смерть, смерть моего мира, после которой в новой жизни я мог бы возродиться в прошлом бессмертным героем или чем-то вроде неубиваемой, растущей на дрожжах слизи…

Понимая, что уснуть смогу, лишь измотав себя, как делал в прошлой жизни, когда, пропуская ночи, засиживался в интернете до наступления ночи следующей, решаю устроить гастрономическое турне по местным деликатесам.

Ошибка, фатальная, такая же, как и решение не спать всю ночь. Еда дерьмовая, настолько, что грызть сырую картошку (пусть и по приколу) – не такое уж и дебильное занятие. Запах палёной пластмассы в жизни мне доводилось чувствовать не часто. Но когда для меня, на платиновой табуретке с колёсиками, на такой же разпиздатой посудине с крышкой, украшенной бриллиантами, притащили еду, когда подняли эту ёбучую крышку, я почувствовал именно этот ёбучий запах. Будто пластик, перемешанный с горелым человеческим волосом (как-то я по приколу подпалил себе волосы на руке и чутка ссыкнул, когда вместо волоска пламя перекинулось на соседние). Я запомнил тот момент, и теперь, внезапно, он всплыл в носу и голове с фрагментами отвращения к прошлому, вредному мне. Я съел исключительно необработанные овощи, те, что украшали блюда в качестве максимум закуски. Потом, уповая на свою сытость (нет), отвесил очень скромный комплимент, от которого у меня ладошки взмокли, моим горничным. Я похвалил красоту их тел, заботу, а после предложил вместе со мной насытиться «прекрасным блюдом» и испытал огромную радость, когда они сожрали всё самое вонючее, а я смог схавать овощи. Причём почти нормальные, почти – потому что овощ, с виду напоминавший огурец, был красным и продолговатым, но без хвостика и сердцевины, а помидор – зелёным и круглым, с тем же вкусом и ёбучей сердцевиной, которую даже миллионы лет не смогли искоренить!

Реальность нереальна, овощи не овощи, и только лишь служанки, одну из которых я якобы случайно, очень робко и трусливо прихватил за попец, оказались исключительно реальными. Мягкость булочки, припрятанной за чёрной тканью, пробудила чувство, что почти не уступало желанию упасть на кровать и закрыть глаза. Ох, ну и наворотил бы я дел, даже языком, руками, если бы не эта усталость… Горничная, та, что синевласка, чью попку мне удалось чуть-чуть пощупать, перед уходом наградила меня загадочно пристальным взглядом. Она служанка, она обязана подчиняться, а я не насильник, не стану принуждать, и при этом во взгляде нижестоящей по статусу, почему-то даже сквозь кожуру пренебрежения к самому себе, я не заметил откровенной антипатии. Недовольство к калеке, что врачи прячут умело за жалостью, легко прочитать, и на этом личике я этого не видел.