Флоренс Толозан – Китаянка на картине (страница 3)
Он не в силах оторвать взгляда, пленник непостижимых бездн.
Он знает: он должен быть именно здесь. Именно в это мгновение. Точно.
Волна покоя накрывает его целиком. А вместе с ней – восхитительное чувство, что отныне все предопределено.
Миг благодати.
Гийом
Мы улыбаемся друг другу, словно знакомы с незапамятных времен, я беру ее под руку, и вот мы уже блуждаем по лабиринту улиц, абсолютно непринужденно, не произнося ни слова, осознавая хрупкость мгновения.
Ее дубленка вскидывается в такт нашим шагам, она как знамя, развевающееся от ветра над ботфортами, прекрасно подходящими к ее сумочке. Наш разговор – это молчание, отмеренное перестуком наших шагов. Они заводят нас в глубь узенького и сырого переулка, ухабистого и вымощенного старым камнем. Из него мы выходим на веранду – она ведет в какой-то немыслимый чайный салон.
«Седьмой тибетец» – на его вывеске надпись золотыми буквами на ярко-карминовой витрине из лакированного дерева. Я немым вопросительным жестом указываю на заведение. Вместо ответа она толкает меня к дверям и открывает их. Заходим.
Жарко и богато. Настоящий музей. Пол устлан пышными персидскими коврами, на стенах – рамки с позолотой, в них – картины: и море под низким и хмурым небом, и натюрморты, и акварели. Здесь еще и множество ламп на антикварных непарных столиках, рассеивающих пурпурный свет, и заставленные вазами шкафы, статуэтки и предметы старины. На этажерках – книги в кожаных переплетах. На полу – громадный сидящий Будда из потрескавшегося бирюзового фарфора, он жестом приглашает зайти. Сводчатый потолок украшен балийскими зонтиками. К их экзотическим спицам подвешены брелоки металлической ковки. Изысканный беспорядок. Пещера Али-Бабы.
Прислонив карамельного цвета сумочку к ножке стула, она снимает дубленку и вешает на спинку. Медленно разматывает шерстяной шарф и садится. Пожираем друг друга глазами. И все еще такое же молчание. Безмятежное. Редкое.
Музыка, шепчущая на ухо душе о сладости жизни, которая впереди и никогда не закончится, захватывает нас мурлыканьем и нездешними благоуханиями. Мелодия, чудесное приглашение к покою, погружает нас в самую суть того, что мы чувствуем. Тибетские колокольчики издают приятный звон.
Официант, бородатый крепыш, приносит меню. Уточняет, что теперь заведение не имеет ничего общего с «Луной в тумане», и бесшумно удаляется.
Я силюсь прочесть. Строчки пляшут перед глазами. Переворачиваю страницы, постичь их смысл мой рассудок не в силах. Она поступает так же.
– Выбрали что-нибудь?
Застигнутый врасплох, слышу самого себя, как ни в чем не бывало заказывающего:
– Зеленый чай с розой для мадемуазель и чай… э-э… – утыкаюсь для вида в любое место на странице меню. – чай хаммама для меня.
До меня доходит, что я такое сказал, лишь когда она при этих словах быстро вскидывает голову и пристально в меня вглядывается, округлив глаза. Бормочу что-то, чувствуя, как все лицо заливается краской:
– Простите, э-э, виноват… и правда, вы ведь… если хотите, можно перезаказать… что вы выбрали?
Она не отвечает целую вечность. Застыв, я с трепетом слежу за ее губами.
– Пусть будет зеленый чай с розой для меня и чай хаммама для мсье, пожалуйста, – наконец объявляет она, не сводя с меня глаз, как будто в легком замешательстве.
У меня вырывается вздох облегчения. Она улыбается, возбужденная. Я в ответ улыбаюсь ей.
– Превосходный выбор, – заключает здешний гарсон. Мужик в годах, слегка кривляющийся, в стильном костюме. – Могу ли посоветовать вам ассорти ливанских сладостей?
Я не раздумывая киваю, чтобы полностью рассеять неловкость.
И тут она заговаривает со мной.
Спокойный. Негромкий.
– Счастлива снова тебя увидеть.
– Очень рад наконец с тобой познакомиться.
И вдруг, протянув мне руку:
– Мелисанда Форинелли. Можно просто Мэл.
– Гийом Кальван, – отвечаю, хватаясь за ее пальцы, чтобы уже больше не отпускать их.
И в ее зрачках мелькает лукавое выражение, когда она, не отнимая руки, добавляет:
– А ведь я и впрямь пью только чай с розой, и никакого другого!
Оба смеемся. Я таю при виде двух ямочек, нарисовавшихся на ее заметно порозовевших щечках.
Наш официант с нарочитыми манерами, все такой же чопорный, возвращается с блюдом, украшенным бледно-зелеными цветами вишни. Чайный сервиз утонченно расписан японскими мотивами в пастельных тонах – сиреневом и небесно-голубом.
Гарсон – ибо так у нас их зовут, даже если кто-то из них уже перешагнул порог пятидесятилетия, – осторожно и высоко подняв чайник, разливает ароматные жидкости. Потом водружает в центр стола тарелку со сладостями, утопающими в меду и кунжутных зернышках, желает нам прекрасной дегустации и кланяется.
Тогда она наконец забирает у меня свою руку и задумчиво берет кусочек сахара. Машинально разламывает на две половинки и кидает одну мне в чашку. А затем, не поднимая головы, бросает вторую обратно в сахарницу.
– Ой-ой! – вдруг спохватывается, прикрыв рот ладошкой, а глаза становятся еще больше.
– Да нет же, напротив! Большое спасибо! Я всегда пью с половиной куска. Безупречно!
Она подносит напиток к губам, едва касается горячей поверхности и делает микроскопический глоток. Я смотрю на нее, опешив, и лепечу:
– Но вы… вы пьете совсем без сахара?
– Да. Совсем.
Мелисанда
Потом – вверх по ковровой лестнице маленького отеля. Идем под руки.
Комната под номером 24. Запах его шеи.
Наши сердца бьются в унисон, ритм дыхания одинаков. Бархатистость его кожи. Находят друг друга наши губы. Руки пробегают по телам, они тянутся друг к другу, сжимают одна другую, робко привыкают, узнают друг друга. Все так просто. Так очевидно.
Он нежно шепчет мне:
– Я мог бы остаться здесь навсегда.
– Я тоже. Я тоже.
Эти слова, наши первые любовные признания, возносят нас выше звезд. Я твоя, ты – мой, и теперь мы единая плоть. Вкусить это мгновенье. Отдаться взаимному опьянению.
И вновь я вспоминаю наши первые часы вчера.
Я задала Гийому, наверное, не меньше тысячи вопросов. Мы пытались объяснить очевидное – удивительное и обоюдное: мы уверены, что знаем друг друга. Ничего не вышло. Память нашу не освежили ни чай, ни вкусные восточные лакомства. Пришлось с сожалением оставить эту тему, пообещав снова увидеться. Поскорее. Очень-очень скоро.
И он исчез. Навязчивый привкус меда и жар, исходивший от моего лица, свидетельствовали, что пережитое мною только что совершенно реально и никакой не мираж. Нет-нет. Только что город с его хлопковым небом, почти касавшимся земли, поглотил Гийома. И этот момент совершенства мгновенно заняла пустота. Невыносимая пустота. Недоступная разуму.
Пришлось спускаться на землю. С тем, что теперь этого нет. Надолго ли?
Я с удивлением оценила, какое волнение пробудила во мне эта встреча. Мне не хотелось больше ничего другого – только быть рядом с ним.
Я бродила по городу с улыбкой на губах. И одна из таких улыбок была обращена к той сокровенной части меня самой, какая не открывается другим. Весь остаток дня я была словно не в себе, все делая механически и пытаясь не думать о моем сумрачном красавце. Что, ясное дело, оказалось невозможно.