Флоренс Толозан – Китаянка на картине (страница 2)
Как видите, мы живем благодушно. Каждый знает свою роль, всяк на своем шестке.
Столкновения у нас случаются нечасто и быстро стихают. Не в наших интересах ссориться: ведь мы нужны друг другу. Вдали от любой цивилизации мы существуем в мирке, почти совершенно замкнутом, кормимся тем, что делаем, сами составляем общину и сами же от нее зависим. Разумеется, такое положение вещей обязывает нас уважать друг друга, чтобы вокруг царило сердечное согласие. Иначе не выживешь. И другого выбора у нас нет, если уж совсем ничего от вас не скрывать.
А еще я отважно плаваю по реке в лодке. Опасаться нечего – я привычная. Лодка очень удобная. Я собираю ряску, чтоб кормить свиней. Кому ж еще о них позаботиться? Мне радостно чувствовать себя сопричастной дракону реки. Тихо плыву во времени. Много-много движений, знакомых с детства, воспроизводимых и неутомимо повторяемых изо дня в день. Спокойная и приятная жизнь; скромная – скажете мне вы; полная простых радостей и лишенная истинных неожиданностей: самые заметные перемены связаны с временами года и празднованиями, я имею в виду свадьбы, рождение ребенка и похороны. Все расписано в соответствии с живительным порядком. Незыблемым. Тихое и безмятежное бытие, где ничто не в силах потревожить какой-то нежданной тревогой…
Ведь все предопределено. Предопределено.
Вплоть до того летнего утра, когда я применила свой столь смущающий дар, доставшийся мне в наследство.
С тех пор все не так, как прежде.
О дни мои, похожие друг на друга, полные одинаковых ежедневных трудов!
Я знаю: отныне их больше нет.
Я знаю, что принадлежу целому. Знаю, что и я, я сама, тоже и есть та текучая энергия, что правит космосом и соединяет все живое.
Тем утром я потеряла себя среди сонма сверкающих звезд… Я забыла себя среди тысяч лучившихся песчинок, висевших на небосводе, сосредоточив в себе пространство и время, в бескрайности небесной.
Бездна без дна.
Целая вселенная распахнула врата передо мною – и увиденное взволновало меня.
Видите, как я потрясена этим. Неисцелимо.
Но кто бы не был потрясен, подобно мне?
Часть первая
Знаешь, в жизни не так часто выпадает счастливый шанс – раза два, может, три. Главное – его не упустить. Остальное не важно [2].
Она
Она видит его. Она выходит из вагона метро. Он входит. Она оборачивается. Тут двери закрываются. Он смотрит на нее, стоя за стеклом; она тоже смотрит на него.
Миг, он растягивается, отделившийся, повисший вне времени. Запечатленный.
Менее чем через десять секунд поезд отправился, и мрак туннеля поглотил его.
Но он уже на сетчатке глаза. Его облик впечатался в нее. Миндалевидные голубые глаза с зеленым отливом, пожалуй, слишком глубоко посажены под кустистыми бровями; лицо скорее треугольной формы, светлая кожа и высокие скулы, пятна веснушек, но не очень заметные, а волосы темные, не слишком короткие и взлохмаченные. Воспоминание о его походке, широких плечах, о том, чем он пахнет – это запах йода, слегка сладковатый… И особенно – о его взгляде. Проникновенном. Сумрачный красавец…
Но черты уже расплываются, вот-вот сотрутся вопреки усилиям удержать их. Она пытается. Они тают, увы, срезанные оградой перрона, растворяются в керамической белизне выложенных плиткой сводов.
Снова подняться наверх, снова занять свое место в толчее жизни, а в сердце настойчиво щемит, оттого что его потеряла,
Сказать себе: я узнаю его из тысячи, это лицо, вдруг возникшее на несколько кратчайших мгновений из ничего…
Вновь обрести жизненный темп. Думать о другом. С ходу навоображать сценарии, в которых они с ним играют главную роль. Поразмышлять, какое имя ему бы подошло. И не выбрать ни одного. Представить себе, по договоренности, деловой завтрак с ним. Однако… с ощущением пустоты ниже пояса. Такой же огромной пустоты, как этот Париж, разъехавшийся в отпуска. В пустом городе и в сердце пусто.
И признаться самой себе, что это и вправду трогательно.
Печально.
Он
Он выходит из автобуса номер 72. Небольшая толкучка. Все спешат. За три недели до Рождества эйфория уже ощутима. Он думает: надо будет серьезно заняться выбором подарков. На работе завал. Уже четыре месяца все задания неотложные. Иначе говоря, ему предстоит все закончить до праздников. Оживление на бульварах подтверждает, что обратный отсчет действительно начался. Сговорившись с братьями и сестрами, он смог перехватить письма, написанные его племянниками и племянницами святому красноносому добряку с непомерным пузом и длинной седой бородой. А вот насчет взрослых… тут его, видно, ждет та же головоломка, что и каждый год. Наверное, сухая грелка – такая, в пупырышках типа вишневых косточек, – для его матери, ведь у нее шейный радикулит, или распылитель ароматических эссенций… да, почему бы нет… а для сестры Элины… массаж. Поглядим. А Реми… о-ох…
Он вздыхает, потом, задрав лицо вверх, поводит носом, словно вдохновение может озарить свыше. Замечает, что небо стало молочно-белым. Вот-вот пойдет снег. Он поднимает воротник: холод кусачий.
Он оборачивается.
Он неподвижно застывает прямо на переходе. В ответ – нестройный хор клаксонов. Он и ухом не ведет; он следит за ней взглядом. Она проходит в автобус, из которого он только что вышел, ищет свободное местечко. Садится с правой стороны. Устраивает сумочку себе на колени, задумчива. Вдруг она видит его, застывает, узнает, впивается в него глазами.
Вот автобус снова вздрагивает, глухо урчит мотор, и двери, пискнув, одновременно захлопываются. Их взгляды цепляются друг за друга, как раз когда 72-й отправляется. Молодой человек принимается быстро шагать. Она вертит головой, чтобы не терять его из виду, пока автобус отъезжает. Он еще ускоряет шаг. Он бежит к следующей остановке. Он не принимает решение, не размышляет – он просто действует.
Запыхавшись, он доходит до угла проспекта. Видит остановившийся автобус, толпа выходящих из него сливается с толпой входящих. Он бежит еще быстрее.
Он никогда не верил в знамения, в судьбу, вообще ни во что в таком роде. Он упертый картезианец: хозяин нашего жизненного пути – случай. И точка. Он выпадает, а уже потом происходит все остальное. Ничего не суждено. Мысль, что события все равно не преминули бы произойти, какими бы ни были наши решения, до глубины души тревожит его. Все надежды избежать фатальности тогда оказались бы тщетными. Марионетки. Вот кем мы бы тогда были. Презренные марионетки, заблудившиеся в кукольной авантюре. Нет, в такое он не верит ни секунды. Как принять, что личность кто-то дергает за ниточки, управляя ею по незыблемому сценарию? Бредни. А наша личная свобода? Как будто мы ни за что не несем ответственности? Он говорит себе: в любой ситуации нужно немного контроля. Достаточно собрать волю в кулак, чтобы подстроиться и держаться на плаву, не слишком нахлебавшись неудач. Что даже если выбор наших решений и ограничен, надо все-таки зацепить пригоршню. А их связь уже определит нашу жизнь. Рассудительно выбрав их из целого… И да… это не путь к выигрышу.
Он позволяет себе коротко передохнуть, потянуться, уперевшись руками в бедра. Ледяной воздух обжигает легкие.
Автобус отъезжает опять. Толпа рассеивается в разные стороны. Это продолжается совсем недолго. Уходят все. Кроме нее. Застывшей. Она ищет его. Видит. Теперь идет прямо к нему. Он висками чувствует, как забилось сердце.
Но он уже любит ее. И белокуро-золотистые локоны, вздрагивающие в такт ее шагам. И еще ее тоненький хрупкий силуэт, надменно вздернутую головку, не соответствующую подвижности, размашистым и непринужденным движениям, выработанным годами тренировок в прыжках, арабесках и пируэтах, в элементах классического балета. В ее воздушной походке – решимость.
Вот их взгляды встречаются, и она замедляет шаг. Потом останавливается. Они снова стоят друг против друга, стоят неподвижно. Так близко, что он вдыхает ее запах – ванильный аромат изысканных цветов, подчеркивающий ее природную элегантность, прозрачную свежесть кожи, и макияжа совсем немножко – ровно столько, чтобы слега подчеркнуть красивую форму век.
Он погружается взглядом в ее глаза, блестящие и страстные, темно-зеленые. Лицо и незнакомое, и близкое одновременно. Умиротворяющее.
Ему кажется, что когда-то он знал ее – или всегда знал, а теперь открывает заново.