Флоренс Толозан – Китаянка на картине (страница 4)
Он внезапно занял первейшее место; меня поглощала только эта тема. Целостность моего существа работала теперь только на это: думать о нем. Странное чувство – играть роль в собственной жизни, опираясь лишь на часть разума, когда остальная – и большая – его часть остается вовне. Далеко.
Ночь я провела практически без сна.
Одно воспоминание цеплялось за другое. Они смешивались, порождая ряд назойливых вопросов. Память о крепком и пылком объятии и нашем первом поцелуе под козырьком, в двух шагах от чайного салона, прямо перед тем как расстаться, вспыхивала передо мною как молния, вызывая сладкие спазмы внизу живота. Его пленительный взгляд преследовал меня, не давая передохнуть. В голове беспрестанно кружился бесконечный и неутомимый хоровод сказанных им слов. Лицо мое словно пропиталось блаженством во мраке моей спальни. К счастью, никто меня не видел. Иначе впору было бы принять меня за сумасшедшую, одержимую какой-то потусторонней связью, ту, что улыбается ангелам, счастливая, лежа в постели. Обезумела от любви – только это я и смогла придумать в свое оправдание.
Я вдруг почувствовала себя до того полной счастьем, что словно вознеслась волей какого-то неведомого волшебства.
Я была Арианой. Арианой, которая любила Солаля [3] и ждала его.
Как я могла до сих пор жить без Гийома?
Незнакомые доселе чувства захлестывали меня: животный страх потерять все то, что неумолимо влекло меня сейчас, и почти неистовая жажда любви. Я предчувствовала, что не смогу лишиться Гийома, – а ведь додумалась до такого всего лишь накануне… Я с ошеломлением понимала, что становлюсь похожей на наркоманку, что сладкий яд течет в моих жилах. Сердце расходилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Все мое существо заполнила сладкая эйфория, восприятие ужасно обострилось. И все смешалось во взорвавшемся внутри фейерверке. Вопреки моей воле.
Я была не в силах бороться – просто отдалась на волю волн, смявших и затопивших меня… И таинственным образом снова ощутила себя единосущной с ним – в слиянии без всякого рационального объяснения и контроля. Этот духовный мост между нами казался непостижимым. Тайна. Так внезапно!..
Объяснения тут можно приводить бесконечно. Его привлекательная внешность, яркость личности, его запах, тембр голоса, – но я твердо знала: такая внезапная тяга исходит из источника за гранью постижимого.
Я вертелась и возилась под простынями, потом поверх простыней, потом опять под простынями, на спине, на левом боку, на правом, потом на животе, – тело усталое и изможденное, а душа донельзя разгоряченная. И эта жгучая необходимость снова увидеть его, против которой бессильно все – даже опустошение.
Утром эсэмэска пришла мне на телефон, которому – ему-то да! – повезло поспать на дне моей сумочки. Гийом! Кровь бросилась мне в голову, я живо подскочила к телефону и открыла сообщение: «Мне уже не хватает тебя. Давай не играть в кошки-мышки. Я не сплю».
Почти впав в настоящую истерику, я взглянула на время, когда он отправил это: 23 часа 36 минут. Мои торопливые пальцы лихорадочно застучали по клавишам.
«Прочитала только сейчас. Не смогла глаз сомкнуть. Мне не хватает тебя».
Ангел-хранитель только что принял меня под крыло.
После обмена эсэмэсками назначили свидание – вечером в ресторане в Маре, живописном квартале, он такой только один и есть, с его спокойным шармом прошедших лет, – я так люблю его.
Нельзя не влюбиться в Париж, если вы приехали из провинции, – в Париж с его галереями, библиотеками, старомодными витринами бутиков, типичными бистро и особняками, а вокруг столько аллей и садов для прогулок. Я люблю блуждать по мощеным улочкам, побродить под аркадами площади Вогезов с их неповторимой атмосферой, восхититься их сводами из кирпича и песчаника, послушать уличного импровизатора-скрипача, пройтись по улице Розье, чтобы пропитаться ароматом
«У Жанны» нам принесли соленые тартинки к салату с машем и руколой, заправленному голландским соусом. Стол покрыт толстой скатертью – мы заказывали его заранее. Здесь подавали тушеные блюда в той же посуде, в какой их приготовили. Без церемоний, запросто.
Мы почти не притронулись к блюдам – соединили наши руки и занялись знакомством.
К десерту мы уже знали основное. Подытожим главное. Профессии – я преподаватель китайского, он архитектор, – образование, свободное время, где, кто и когда жил, в каких местах бывали и он и я, наши прежние возлюбленные, детские воспоминания… Мы всё тщательно обсудили. И снова поняли: ничто в наших мирах не могло пересекаться. Кроме одного: с юных лет Гийом коллекционирует драконов.
– Стоит мне увидеть какого-нибудь, и я не в силах сдержаться: мне надо обязательно его купить! Это сильнее меня. Эти зверьки меня волнуют…
– Только фигурки?
– Не обязательно. Например, есть обложка «Голубого лотоса» из «Приключений Тинтина», или наклейка с чайника, или миниатюры из свинца, ну, как-то так. А еще плюшевый дракон и ручки, штамп с рукояткой и каменной печаткой-чернильницей… А в Москве я даже разыскал щелкунчика! Родня и приятели с таким удовольствием щелкают им орехи на дни рождения или Рождество. Слушай, да ведь эти щипцы для орехов помогают отключаться от мыслей! Ах да, совсем забыл, еще у меня есть почтовая марка с Великой стеной.
– «Голубой лотос», чайник, чернила и почтовая марка! Да мы с тобой одной крови.
– Точно-точно. Ах да, снова забыл: альбом для подростков «Дракончик». Знаешь?
– Э-э… нет, мне это ни о чем не говорит… Как-как? «Дракончик»?
– Там история одной девчушки, Линь, кажется, и она получила в подарок дракончика. Что, и правда не знаешь? Чудесный приключенческий рассказ о настоящей дружбе, да еще и с введением в идеограммы. Он стоял в витрине книжного на углу. Я не смог устоять. Покажу его тебе.
– Думаю, он мне понравится. Может, на тебе еще и татуировки в виде химер? – шучу я, чувствуя, что слегка порозовела от собственной смелости.
– О нет! К такому меня не тянет. Наверное, страх перед тем, что невозможно стереть.
Смущенная его недовольной гримасой, которая к тому же становится все явственней, в то время как его проницательный взгляд ни на секунду не отпускает меня, я лепечу, перепугавшись, что мои щеки наверняка сейчас покраснеют как помидоры:
– То же самое. Я… это красиво на ком-то другом, но для меня… нет… Жизнь длинная, вкусы меняются… а главное – со временем кожа становится дряблой, тату расплывается и светлеет!
Он смеется простодушно, я люблю, когда так смеются. Я теряюсь в его глазах и замечаю, что их цвет немного меняется в зависимости от освещения. Голубые волны, а в самой глубине – изумрудная зелень. Я останавливаю взгляд на его чувственных и четко очерченных губах и – слева от подбородка – едва заметном шрамике в форме капельки воды.
Я обнаруживаю, что Гийом интересовался Азией. Точнее – Японией.
Счастливое совпадение. Он складывает оригами и сочиняет хокку, эти предельно краткие стихотворения из трех строк и семнадцати слогов, предназначенные выразить квинтэссенцию природы. И еще суши: он от них без ума! Ну уж если два фаната сошлись…
– А знаешь, Гийом, – (
– Правда?
– Оно появилось в эпоху династии Хань… да, именно Хань. А в Страну восходящего солнца его принесли буддийские монахи, приспособившие его к религиозным ритуалам. А позднее оригами стали использовать для выражения симпатии. Это если вырезать цветы. Но иероглифы-то, впрочем, китайские. Они означают «складывать бумагу». Это популярное искусство очень древнее.
– И чертовски рафинированное! Я сделаю тебе цветок лотоса.
– А я лягушечку!
Мы смеемся. Эти бумажные обещания незаметно приближают нас к будущему. Нашему общему.
– А хокку откуда родом?
– Каноническая форма возникла в Японии, но очень вероятно, что начиналось все еще в Поднебесной. Басё, знаменитый японский поэт, упоминает «хокку» – это на мандаринском языке означает «воздушная легкость».
– Вон что, а ведь я об этом даже не слышал! Ты мне не прочтешь какое-нибудь? Конечно, если ты не против!
Я быстро напрягаю память и выдаю:
– Хм. И нежно и сильно… вот это и прекрасно. Именно на таком контрасте. И мимолетный образ, впечатывающийся в сознание… Должно быть, при дословном переводе на французский тут чудовищные потери, а? Мы здесь, на Западе, придаем больше значения количеству ударных слогов в стихе, нежели силлаб. Знаешь, Мэл, когда я развлекаю сам себя, сочиняя все это, – ликование оттого, что удается выразить эмоцию, притом что ты строго ограничен в использовании звонких слогов… Признаюсь: когда в стих вкрадывается рифма, я прихожу в совершеннейший экстаз.
– И часто ты их сочиняешь?
– Э… да… находит на меня временами. Пишу в залах ожидания, в метро или автобусе…
Подчеркнув последние слова, он посылает мне взгляд, на который я отвечаю заговорщицким кивком. И тут он добавляет:
– У меня всегда с собой ручка и записная книжка. Мысли я тут же записываю, чтобы не позволить им вылететь из головы. А когда хокку у меня сложилось, я переписываю его в тетрадь, которую храню дома.