Флоренс Толозан – Эхо наших жизней (страница 2)

Кэтлин на коленях молила отца не позволять увозить меня. Увы, ее слезы ничего не изменили. Важнее всего было защитить репутацию фамилии и удалить незаконнорожденного, что был зачат во мне.

Я еще не уехала, а Коглан уже с гнусным вожделением приглядывал себе новую служанку, которую собирался нанять. Несчастная…

Все это было отвратительно. Спазм сдавил мне сердце.

Машина уже тронулась, и тут Кэтлин, презрев все домашние запреты, подбежала ко мне и протянула роман Агаты Кристи под названием «Убийство Роджера Акройда».

Знала ли она, что я ношу под сердцем сына или дочку ее отца-подонка?

Я спрятала ее прощальный подарок под пальто и сжала его так сильно, что побелели фаланги пальцев.

Каково же было мое ошеломление, когда ближе к вечеру, уже лежа на кровати, выделенной мне в мрачном дортуаре, я наконец смогла открыть книгу, но вместо расследования Эркюля Пуаро нашла половину страниц вырезанными – а на их месте кошелек, набитый монетами!

Кругленькая сумма, мне такой никогда бы не заработать.

Увидев ее великодушный подарок, я залилась слезами и быстро спрятала его себе под кофту.

Прошли месяцы.

Мое громоздкое тело теперь препятствовало выполнению тех обязанностей, какие мне были поручены. Я чувствовала себя изможденной, едва переставляла ноги. Малейшее движение требовало от меня неимоверных усилий.

Жизненные условия в этом мрачном и обветшалом приюте для грешниц были плачевны, они были за гранью того, что даже я могла себе вообразить. И с каждым днем мне становилось труднее, потому что все ближе были роды. Работа в прачечной изнуряла меня все больше.

Старое серое здание было перенаселено и чрезвычайно плохо обустроено. Туалеты на улице, без крыш, – неважно, льет дождь или дует ветер. Металлические кровати скрипят, а пружины больно врезаются в изможденное работой тело. Не говоря о полном отсутствии врачебного обследования или заботы. Не предусмотрены и зарплаты как вознаграждение за каторжный труд. Из-за отсутствия гигиены женщины часто умирали при родах, и немногим младенцам удавалось выжить. Они умирали от анемии.

Часто болела и я в это время, часто голодала.

Монахини не сочувствовали аморальным женщинам вроде меня, они обращались с нами безжалостно, как с рабынями. Хорошо еще, если эти ведьмы разрешали мне напиться воды!

И снова я стираю нескончаемое белье в промышленной прачечной – в воде, разъедающей руки химией, – сгибаясь под потоком понуканий.

Однажды я взбунтовалась против непосильной каждодневной работы в грязи и сырости. Надо сказать, что всем нам, пансионеркам, строго-настрого было велено творить про себя нескончаемые молитвы и шептать слова покаяния, и, пока мы вкалывали без передышки, нам нельзя было и рта раскрыть. Бесплатная рабсила, крепостные без благодарности.

Несчастная я! Телесное наказание, которому меня подвергли в назидание остальным, отбило у меня охоту повторять подобные ошибки.

– Господь отказался от тебя! И от твоего паршивчика тоже! – сказала мне мать-настоятельница с лицемерной улыбкой после того, как несколько раз ударила меня хлыстом в целях исправления. – Заруби это себе на носу! Два дня посидишь на хлебе и воде. Станешь умнее.

Я здесь для того, чтобы искупить самый тяжкий грех – ждать ребенка, не будучи замужем.

Но я, едва ощутив, что ребенок внутри меня шевелится, почувствовала привязанность к этому существу, которое росло внутри меня. И решила, что, раз уж не могу дать ему законного социального статуса, подарю ему материнскую любовь, какой сама никогда не видела.

Бедняжка страдал ни за что. Он-то не выбирал существования парии. Я решила, что вместе мы будем сильнее.

Как ни удивительно, но жизнь, приютившаяся во мне, придала мне невероятную стойкость, а ум сделала острым, как стальное лезвие.

Дни тянулись все томительнее по мере того, как я приближалась к разрешению от бремени. Я едва таскала ноги, у меня ломило поясницу. Живот становился твердым как камень.

Монахини – такие ходили слухи – сразу же отдавали новорожденных на усыновление или в приют, не заботясь о согласии матери. Говорили даже, что детей продавали бездетным зажиточным американским семьям, которые специально приезжали сюда, чтобы заключить такую сделку. Шанс сохранить ребенка у себя был только у самых молодых и здоровых. Остальные, разлученные навек со своими детьми, оставались в монастыре и трудились на его благо.

Малышей держали в другом здании, матери туда не допускались. Я боялась даже себе представить, какая невыносимая пытка ожидала меня впереди.

Всю последнюю неделю я размышляла об одном – о побеге. И я все продумала. Не могло быть и речи, чтобы я оставила им свое родное дитя.

Я убегу сразу после родов.

Говорят, можно уехать в Англию. На это у меня хватит денег – спасибо щедрости Кэтлин. Я ей за это так благодарна!

Сегодня я почти не чувствую движения в животе. Странное ощущение: живот как будто опустился. Полнолуние. Кажется, малыш не заставит себя долго ждать.

Вчера я видела желтых и белых бабочек. Они – предвестники благих вестей, не то что бабочки с темными крыльями. Согласно поверьям, они летают между нашим миром и потусторонним и передают послания. И я верю, что мне послали добрый знак.

Мое дитя будет носить фамилию матери – мне ее дали в сиротском приюте: Бреннан. На гэльском это означает «печаль». Сестры сказали мне, что, когда меня принесли в монастырь, я три дня подряд плакала. Потому меня так и назвали.

Если родится девочка – назову ее Луэйн в честь круглоликой планеты, что не сводит с меня глаз в самом сердце холодной и безоблачной ночи.

А если будет мальчик – дам ему имя Луг, имя бога солнца. Мой сынок будет таким же светлым, как и положено мужчине с таким именем. Он станет исцелением. О, каким драгоценным исцелением от тьмы, так печально вторгшейся в наши жизни.

– Даже не помышляй отлынивать, я тебе покажу, шлюхе с ублюдком в брюхе! Фу-ты ну-ты, Нотр-Дам-любому-дам! Ну-ка за работу! Да с огоньком! Не смей нас задерживать, притворщица! Знаю я таких потаскух, как ты. Скольких уже исправила! Скорей бы уж ты ощенилась и твой нагуленыш принес нам хоть какие-то денежки!

Охваченная ужасом, я вытирала потные ладони о белый фартук, надетый поверх моей форменной блузы, наглухо застегнутой до самой шеи, и снова принималась за работу, дрожа всем телом.

Клянусь перед Богом – я сделаю все, чтобы вырвать моего ребенка из этого ада.

Мне удалось припрятать кое-что из еды, взяла из буфета в кухонной подсобке. С едой я смогу продержаться долго.

Знает одна только Мэгрид. Она поможет мне при родах, а потом я сбегу с этой каторги.

Мэгрид тоже мать-одиночка, в монастыре ее обучили работе сиделки, и она всегда на подхвате в санитарной части.

Ее дочка умерла, едва появившись на свет. Это случилась пять лет назад. Она, бедная, так и не пережила потерю. Что-то в ней надломилось.

Тем же вечером, едва стемнело, начались схватки. Как я и предчувствовала.

Они участились, и я стучу в перегородку, отделяющую меня от подруги. Четыре коротких удара – это наш условный знак.

Меня согнуло пополам от боли, когда Мэгрид тайком пришла за мной в нашу общую спальню и помогла без шума доковылять до столовой по лабиринту ледяных коридоров.

Там, в уголке на кафельном полу, она по моей просьбе разложила матрас, как раз рядом с баком с кипяченой водой и чистыми полотенцами.

Мэгрид дала мне свернутый валиком носовой платок, чтобы я кусала, когда боли станут нестерпимыми. Мне нельзя кричать и стонать.

Вся моя надежда на Мэгрид. У нее есть навык. Она помогает сестре Мэри в родильном отделении. Ее опыт и ласковое со мной обращение меня успокаивают. Я доверяюсь ее умелым рукам – и вот в ночной тишине мой сыночек испускает первый в жизни крик.

Мы обе замираем в страхе, что сейчас нас найдут. Напряженно прислушиваемся, но нет – ни звука в здании, которым владеет глубокий сон.

Бесконечное чувство любви затопляет меня, когда мой взгляд погружается в глаза моего сына. Горячие слезы текут по лицу – так сильна эта нежданная любовь, связавшая нас друг с другом навсегда.

Я называю его Луг, как и собиралась.

Незадолго до рассвета я наконец готова.

– Пора, Бригид.

Мэгрид запеленала моего Луга, и я прячу его себе под пальто.

Проверяю деньги, они на месте, тщательно спрятаны в кармашек, пришитый за подкладкой моей кофты.

– Иди, подруга, – шепчет Мэгрид. – Иди как богиня Маха. Беги быстрее королевских коней. Иди и нигде не мешкай в дороге, Бригид. Я помолюсь за тебя и за твоего малыша.

Я горячо благодарю ее, и мы крепко торопливо обнимаемся.

Время не ждет.

Я наспех повязываю платок, хватаю свой тощий узелок и бегом покидаю приют, растроганная помощью моей подружки по несчастью. Мэгрид запирает за мной дверь.

Ей предстоит уничтожить следы нашего преступления и вернуть ключ на место – в ящик стола матери-настоятельницы.

Я сворачиваю подальше от дороги и иду полями, побелевшими от инея.

Холодный воздух обжигает легкие. Солнце, посылающее бледные утренние лучи полям, одетым легкой дымкой тумана, почти не греет. Но я не чувствую ни отчаянности своего положения, ни даже усталости.

Мне необходимо как можно скорее добраться до реки Клэр, она здесь неподалеку. Там будет нетрудно затеряться среди прибрежных кустов, стараясь обходить рыбаков, которые ловят бурых форелей и дикого лосося.