Фланнери О'Коннор – Таинства и обыкновения. Проза по случаю (страница 16)

Преподавание литературы

Время от времени прозаик отвлекается от своей работы дольше обычного и тогда замечает, как читатели недовольны уровнем современной прозы. Чьи‐то голоса упрекают его в нерадивости и советуют исправиться, пока не поздно. Иначе прозу скоро совсем перестанут читать. Перевелись ведь те, кто читает поэзию ради какой‐то практической пользы.

Разумеется, среди всех творческих профессий на самом «подлом» счету стоит писательское ремесло. Чтобы критиковать музыканта или живописца, нужно предварительно что‐то понимать в его деле (таким багажом обладают далеко не все), но прозаик описывает жизнь, и каждый живущий считает себя в этом вопросе авторитетом.

Я нахожу, что в книгах люди вычитывают что‐то своё, заветное: врачу подавай болезнь, священнику – проповедь, бедняку – деньги, а богатому расскажи, что так и должно быть, что у него их куры не клюют. И если они находят в книге желанное или хотя бы что‐то знакомое, то она в их глазах становится «высший класс».

В этом постоянном споре автора с аудиторией чем‐то вроде передаточного звена выступает преподаватель литературы, и я иногда задумываюсь, а как же именно он разбирает произведение со студентами. Вероятно, это что‐то для него – для преподавателя, ужасающее.

От своей юной кузины‐девятиклассницы я узнала, что она разбирала мой роман на уроке английской литературы, а когда я, без тени признательности, спросила, почему именно мой, она ответила:

– Мне нужна была книга, которую наш учитель ещё не читал.

– И что же ты про неё рассказала? – поинтересовалась я.

– Сказала, что написала моя двоюродная сестра, – ответила моя кузина.

– Только это? – удивилась я.

– Остальное я списала с обложки.

Как видите, к этой проблеме я подхожу очень даже реалистично, сознавая, что решить её на этом свете никак нельзя, но обсуждать‐то можно и нужно. Не припомню, чтобы мы проходили роман в его полноценном виде, ни в старших классах, ни в колледже. Собственно, я поняла, что такое проза, уже будучи без пяти минут магистром английского языка, да и то потому только, что уже сама пробовала силы на писательском поприще. Я уверена, что вполне возможно достичь самых высоких академических степеней, так и не узнав, как следует читать художественную литературу. Дело в том, что люди не знают, чего им ожидать от произведения, полагая в большинстве своём, что искусство должно быть практически полезным, что оно должно что‐то производить, а не что‐то собой представлять. Они заглядывают в книгу, зажмурив глаза, напоминая слепых в зоопарке, которые, трогая слона за разные места, представляют его каждый по‐разному.

Что же, по моим ощущениям, дело можно сдвинуть с мёртвой точки, уделяя в учебных заведениях больше внимания такому предмету, как беллетристика.

Моё личное положение здесь, конечно, не ахти какое. Во всём, что касается вопросов педагогики, я человек первозданно‐девственный. И всё‐таки я верю в крупицу взаимопонимания между теми, кто пишет книги на английском языке, и теми, его преподаёт. Если бы мы могли не думать о студентах, а я о читателях, тогда, я уверена, смогли бы «найти общий язык», то есть вместе наслаждались бы нашим любимым языком и тем, как он может стать орудием для достижения неподдельной драматической истины. На мой взгляд, для нас с вами это первостепенная забота, ибо вы не можете помочь студенту, а я читателю, отступая от первоначальной цели – не изменять предмету и его нуждам. Вот зачем, по моему мнению, изучение романистики в школах надлежит сделать отдельной дисциплиной.

Задача прозаика – воплощать таинства, описывая людские обыкновения, а «таинства» – это ведь для современного ума звучит весьма обременительно. В начале века Генри Джеймс писал о молодой женщине: мол, хоть и будет в грядущий век летать на аэроплане, но понятия не будет иметь ни о таинствах, ни об обыкновениях [75]. Незачем было Джеймсу ограничивать свой прогноз слабым полом (а в остальном он бесспорный). Таинства – наше земное бытие, а обыкновения – те условности, через которые писатель раскрывает его суть.

Не так давно одна преподавательница сообщила мне, что по мнению её студентов, писать уже больше не о чем. Они убеждены, пояснила она, что всё можно показать при помощи цифр, а возиться с цифрами – себе дороже. И по‐моему, такое мнение вполне естественно для представителей поколения, которому внушили, что учиться надо, чтобы упразднить такую категорию, как непостижимое. Людей такого рода не может не раздражать вымысел, ибо сочинитель как раз и занят изучением тем, как проживается таинство. Его волнует вышняя тайна, воплощённая в зримом мире чувственного опыта.

Ну а если такова его цель, все степени осмысления в прозе оказываются вписаны в самую «букву» повествования. В прозе, в той мере, насколько она есть проза, нет места для абстрактных проявлений сострадания, благочестия и морализма. А это означает, что нравственная позиция автора находится в прямой связи с его ощущением драматургической целесообразности, что, в свою очередь, делает весьма затруднительным делом трактовку произведения для студентов, в особенности начинающим.

Не знаю, как с этим предметом работают теперь, если с ним вообще работают, но в годы моего студенчества я подметила несколько способов, позволявших преподавателю обучать нас словесности, игнорируя её природу.

Наиболее простым и популярным было сведение к истории литературы, с акцентом на «что и когда» было написано, и какие сопутствовали этому события. Сейчас такой подход не вызывает у меня неприязни. Студентам определённо следует знать все эти вещи. Здорово перестало ощущаться прошлое. Боюсь, что современный студент видит прошлое по канонам современности, и ему то и дело необходимо напоминать, что корабли викингов были оснащены несколько иначе, нежели лайнер «Куин Мэри» [76], а лорд Байрон не летал в Грецию самолётом. В то же время это не есть преподавание литературы, и едва ли интерес к подобным темам сохранится по окончании учёбы.

Ещё один способ уклониться от преподавания литературы, открытый мною в ту пору, состоял в концентрации на каком‐то одном авторе и его душевной жизни. Откуда столько меланхолии у Готорна, почему напивался Эдгар По, а Англия нравилась Генри Джеймсу больше Америки [77]? Подобные смакования отнимают уйму времени, отодвигая на неопределённый срок рассмотрение самого произведения. Которое на самом деле существует отдельно от автора, когда оно осталось на бумаге. И чем оно сложнее, тем меньше значения имеет, кто и зачем его написал. Если ты изучаешь литературу, намерения автора следует искать в его книге, а не в его жизни. Психология – предмет интересный, но едва ли первостепенный для преподавания литературы.

Равно как и социология. Когда я училась, книгу могли включить в программу по степени злободневности затронутых в ней социальных вопросов. Но хорошая проза разбирается с человеческой натурой. Злоба дня для неё – не цель, а побочное средство. Хотите больше злободневного – читайте газеты.

Мне приходилось даже наблюдать моменты, когда, исчерпав всех хитрые ходы, несчастный педагог всё же сталкивался с тем, что преподавать ему придётся литературу. Чего, конечно же, так никто и не делал, предпочитая свести предмет на нет, сделав вид, что его не существует. Однажды я попала в школу, где все предметы именовались «занятиями» и объединены были столь искусно, что среди них не было ни одной отдельной дисциплины. Я обнаружила: если изловчиться, ничто не мешает объединить литературу с географией, биологией, домоводством, баскетболом и противопожарной безопасностью. Да с чем угодно, лишь бы отсрочить тот окаянный день, когда рассказ или повесть придётся разбирать – но просто как рассказ или повесть.

Неэффективность методов изучения литературы чаще сваливают на незрелость студента, чем на неподготовленность преподавателя. Решать кто виноват, разумеется, не мне, но как писатель с опытом академической рутины, допускаю, что вина здесь обоюдная. Во всяком случае, не думаю, что преподавательское сословие имеет право почивать на лаврах. Между тем хорошая книга так редко попадает в список бестселлеров (хорошую прозу ведь пишут чаще, чем её читают). Мне известно, ну или мне хотя бы давали понять, что масса выпускников поступает в колледж, не подозревая, что точка ставится в конце предложения. Но я в ещё большем шоке от того, сколько их вместе с дипломом вынесет из учебного заведения неутолимую тягу к гладко написанному инфантильному чтиву.

Не знаю, насколько я принижаю или завышаю цели преподавателя, предлагая ему по мере сил содействовать видоизменению списка бестселлеров. В любом случае, я убеждена, что в чём‐то основополагающем роль того, кто разъясняет литературу, значимее, чем роль критика. По сути, первое, что преподаватель должен сделать – это рассказать о своём предмете, которому он учит, а чтение книг, прежде чем станет привычкой или развлечением, должно стать отдельной учебной дисциплиной. Студента надо снабдить инструментарием для разбора новеллы или романа, и он должен быть по калибру соразмерен структуре произведения, должен подходить для такой кропотливой работы. Ведь его инструментарий работает с внутренними «покоями» произведения, а не с «фасадом», с тем, как устроено произведение и что делает его цельным рассказом.