Филлис Джеймс – Убийство в теологическом колледже (страница 28)

Свой первый брак он убрал так же методично, как убирал свой стол. Иногда архидьякон мог молчаливо замешкаться у лестницы, бросить беглый взгляд из окна кабинета, неожиданно воскресить в памяти полузабытый смех – но все это было словно во сне, скрывалось за приходскими обязанностями, еженедельной рутиной и его вторым браком.

Он заключил свой первый брак в глубокую темницу души и задвинул на двери засов, но сначала вынес ему почти официальный приговор. Однажды он услышал, как его прихожанка, мать слабослышащего ребенка с дислексией, описывала, как дочь «задокументировали» местные власти, что означало: потребности девочки были оценены и надлежащие меры согласованы. Итак, в абсолютно другой ситуации, но с равноценными полномочиями он «задокументировал» свой брак.

Эти невысказанные слова он никогда не доверял бумаге, но мысленно мог повторять их, словно рассказывал о какой-то случайной встрече и о себе, всегда в третьем лице. Записанное в голове окончательное резюме по его браку всплывало курсивом.

С первой женой архидьякон Крэмптон сочетался браком вскоре после того, как стал священником в бедном городском приходе. Барбара Хэмптон была на десять лет моложе, красива, своенравна и психически больна – этот факт ее семья так и не признала. На первых порах брак был удачным. Он считал себя счастливым человеком, который совершенно не заслуживает такой жены. Ее чувствительность он принимал за доброту, а легкая фамильярность с незнакомцами, красота и щедрость сделали Барбару любимицей всего прихода. Несколько месяцев проблемы или не замечали, или просто не озвучивали. Затем в ее отсутствие к священнику стали приходить церковные старосты и прихожане, рассказывая тревожные новости.

Вспышки сильнейшей раздражительности, крики, оскорбления, все то, что, по мнению священника, происходило только в его присутствии и было направлено на него, распространилось на весь приход. Лечиться она отказывалась, мотивируя это тем, что болен он сам. Зато пить начала постоянно и помногу.

На пятом году брака как-то днем он отлучился навестить больного прихожанина. Незадолго до этого Барбара прилегла, жалуясь на усталость, и он решил перед уходом проверить, как она. Открыв дверь, священник подумал, что она мирно спит, и вышел, не желая ее тревожить. А вернувшись вечером, обнаружил, что жена мертва – приняла слишком большую дозу аспирина. Расследование официально признало самоубийство. А он винил себя в том, что женился на слишком молодой женщине, которая не годилась на роль жены приходского священника.

Свое счастье он нашел во втором, более подходящем браке, но никогда не переставал оплакивать первую супругу.

Так он мысленно излагал свою историю, возвращаясь к ней все реже и реже. Через полтора года он снова женился. Понятно, что приходские сваты не могли обойти стороной холостого священника, особенно столь трагически овдовевшего. И Крэмптону показалось, что вторую жену ему выбрали, а он лишь охотно с этим согласился.

Сегодня у него было дело – дело, которое он предвкушал, хотя и убеждал себя, что движим лишь чувством долга. Он хотел заставить отца Себастьяна Морелла согласиться, что Святой Ансельм нужно закрыть, и найти любые доказательства, которые могли бы приблизить неизбежное. Он говорил себе и сам в это верил, что колледж дорого обходится в содержании, слишком изолирован, обучает только двадцать тщательно отобранных студентов, чрезмерно привилегирован и элитарен. Все это шло вразрез с англиканством. Он признал – мысленно порадовавшись своей честности, – что неприязнь к самому учреждению простиралась и на его главу. И с какой стати этого человека следует называть главой? Неприязнь к Мореллу носила весьма личный характер и выходила далеко за рамки любых противоречий в церковной традиции или теологии. Отчасти, понимал Крэмптон, это была классовая ненависть.

Архидьякон считал, что сам пробил себе путь к ординации и повышению. Хотя на самом деле сражаться почти и не понадобилось. В университете его путь был устлан далеко не скупыми грантами, да и мать всегда баловала единственного ребенка. Но Морелл был сыном и внуком епископов, а какой-то его дальний предок, живший в восемнадцатом веке, – одним из великих кардиналов-епископов. Во дворцах Мореллы всегда чувствовали себя как дома, и архидьякон знал, что его противник пустит в ход все семейные связи и все личное влияние, чтобы добраться до нужных людей в правительстве, в университетах и в церкви, но не уступит ни пяди земли в битве за сохранение своей вотчины.

А еще его супруга, страхолюдина с лошадиным лицом, один бог знает, зачем он на ней женился. Во время первого визита архидьякона, задолго до того, как его назначили попечителем, леди Вероника присутствовала в колледже и за ужином села слева от него. Не самое лучшее решение для них обоих. Понятно, сейчас она уже мертва. По крайней мере он будет избавлен от ее неприятного, отвратительного голоса, окрашенного тем тембром, что свойствен представителям высшего общества и отточен столетиями их высокомерия и бесчувственности. Да что она или ее муж вообще знали о бедности и унизительных лишениях? Разве им приходилось жить в неблагополучном районе, сталкиваться с жестокостью и тяжелыми проблемами пришедшего в запустение прихода? Морелл никогда не служил приходским священником, если не считать двух лет, которые он провел в фешенебельном провинциальном городке. Почему человек с такими умственными способностями и с таким именем довольствовался должностью директора в крохотном отдаленном колледже – вообще оставалось для архидьякона загадкой. И, как он подозревал, не только для него.

Объяснение, конечно, можно было найти, если вспомнить условия совершенно неприемлемого завещания мисс Арбетнот. Как же юристы позволили ей составить его таким образом? Конечно, она не могла знать, что картины и серебро, которые она передала колледжу Святого Ансельма, настолько вырастут в цене за полторы с лишним сотни лет. В последние годы колледж поддерживала церковь. В нравственном отношении было бы справедливо передать имущество церкви или церковным благотворительным учреждениям теперь, когда колледж изжил себя. Просто уму непостижимо: мисс Арбетнот предполагала сделать мультимиллионеров из занятых в колледже к моменту его закрытия четверых священников, одному из которых уже стукнуло восемьдесят, а другой вообще был осужден за растление малолетних. Архидьякон считал своей обязанностью удостовериться, что все ценности вывезут из колледжа до официального закрытия. Себастьян Морелл едва ли станет протестовать, иначе возникнут основания обвинить его в эгоизме и жадности. Окольными путями пытаясь противиться закрытию колледжа, он, видимо, преследует корыстный интерес.

Война официально началась, и архидьякон без тени сомнений ехал туда, где, как он считал, ожидалась решающая схватка.

Отец Себастьян знал, что еще до конца выходных ему придется столкнуться с архидьяконом. Но он не собирался ссориться в церкви. Он был готов и даже страстно желал отстаивать свою позицию. Но только не перед алтарем. И когда архидьякон заявил, что хочет немедленно взглянуть на Рогира ван дер Вейдена, отец Себастьян, не найдя повода для отказа и чувствуя, что просто отдать ключи было бы невежливо, утешился мыслью, что они зайдут туда, скорее всего, ненадолго. Да и к чему, в конце концов, может придраться архидьякон в церкви, кроме разве что застарелого запаха ладана? Он твердо вознамерился сохранять спокойствие духа и по возможности ограничиться в разговоре поверхностными темами. Два священника, находясь в церкви, без сомнения, способны побеседовать, не раздражаясь.

Мужчины молча направились по северной галерее к двери в ризницу. Потом отец Себастьян включил лампу, освещающую картину, и они так же молча любовались ею.

Отец Себастьян всегда затруднялся отыскать слова, которые адекватно описали бы его чувства, когда картина возникала у него перед глазами, и сейчас он даже не старался их подобрать. Прошло целых тридцать секунд, прежде чем архидьякон заговорил. Его голос с неестественной силой загромыхал в тишине церкви.

– Конечно, ей здесь не место. Вам что, действительно не приходила в голову мысль ее перевезти?

– Куда, архидьякон? Мисс Арбетнот передала картину колледжу именно для того, чтобы она висела в церкви над алтарем.

– Не самое безопасное место для такой ценности. А сколько она, по-вашему, стоит? Пять миллионов? Восемь миллионов? Десять?

– Понятия не имею. Но раз уж зашла речь о безопасности, позвольте напомнить, что этот запрестольный образ находится здесь уже более ста лет. И куда именно вы предлагаете ее перевезти?

– Туда, где более безопасно, где ею смогут наслаждаться и другие люди. Самое благоразумное – и я уже обсуждал такой вариант с епископом – продать картину в какой-нибудь музей, где ее выставят на всеобщее обозрение. А церковь или даже какая-нибудь приличная благотворительная организация смогут отлично распорядиться этими деньгами. То же самое касается и двух самых ценных из ваших потиров. Недопустимо, что предметы такой ценности держат ради удовлетворения потребностей двадцати студентов.

Отец Себастьян испытал искушение процитировать строфу из Библии: «Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать нищим»[8], но предусмотрительно сдержался. Хотя голос его все равно дрожал от негодования.