Филлис Джеймс – Убийство в теологическом колледже (страница 29)

– Этот запрестольный образ – собственность колледжа. И пока я здесь директор, его не станут ни перевозить, ни продавать. Серебряные вещи будут храниться в сейфе в алтарной части и использоваться по назначению.

– Даже если присутствие иконы означает, что церковь следует запирать на засов и соответственно туда не могут входить студенты?

– Они могут входить. Достаточно лишь попросить ключи.

– Иногда желание помолиться приходит настолько неожиданно, что сложно помнить, что надо еще и просить ключи.

– На этот случай у нас есть молельня.

Архидьякон развернулся, а отец Себастьян подошел, чтобы погасить свет.

– В любом случае, когда колледж закроют, картину придется перевезти, – сказал его спутник. – Я не знаю, что епархия собирается сделать с этим зданием – я имею в виду саму церковь. Она слишком далеко расположена, чтобы снова стать приходской церковью даже в составе окружного викариата. Где тут взять паству? И маловероятно, что человек, который купит этот дом, захочет иметь личную молельню. Хотя кто знает. Трудно вообразить, кого может заинтересовать такая покупка. Место удаленное, управлять неудобно, добираться трудно, на пляж прямого спуска нет. Не самое удачное расположение для отеля или санатория. Тем более что берег размывает, и нет никакой уверенности, что дом будет так же стоять через двадцать лет.

Отец Себастьян выждал пару минут, пока не уверился, что его голос прозвучит спокойно.

– Вы так рассуждаете, архидьякон, как будто решение о закрытии колледжа Святого Ансельма уже принято. Я полагаю, что со мной, как с директором, должны посоветоваться. Но до сих пор никто со мной об этом не говорил, и никаких уведомлений я не получал.

– Естественно, с вами посоветуются. Будут соблюдены все необходимые утомительные формальности. Но конец неизбежен, и вы об этом прекрасно осведомлены. Англиканская церковь централизует и совершенствует теологическое обучение. Давно пора провести реформы. А этот колледж слишком маленький, слишком отдаленный, слишком дорогой и слишком элитарный.

– Вы сказали «элитарный», архидьякон?

– Я умышленно использовал это слово. Когда вы в последний раз принимали студента не из частного колледжа?

– Стивен Морби поступил из государственного учреждения. И он наш самый способный студент.

– И, подозреваю, самый первый. Не сомневаюсь, что его нашли через ваши оксфордские каналы и диплом у него с отличием. А когда вы станете принимать женщин? Или когда здесь появится женщина-священник?

– Женщины никогда не обращались к нам с такой просьбой.

– Вот именно. Потому что женщины чувствуют, когда их не ждут.

– Я думаю, что современная история это опровергает, архидьякон. У нас нет предубеждений. Церковь, или лучше сказать Синод, уже вынесла свое решение. Но этот колледж слишком мал, чтобы принимать женщин. Даже в более крупных теологических учебных заведениях считают, что это непросто. Страдают ведь сами студенты. Я не стану руководить христианским учреждением, где некоторые члены отказываются причащаться из рук других.

– Элитарность – не единственная ваша проблема. Если церковь не приспособится и не начнет соответствовать требованиям двадцать первого века, она умрет. Та жизнь, которую ведут здесь ваши молодые люди, абсурдно привилегирована и абсолютно не похожа на жизнь людей, которым они, как ожидается, станут служить. Греческий и иврит – это, конечно, хорошо, не отрицаю, но нужно обратить внимание и на современные дисциплины. От них тоже есть кое-какая польза. Как у вас обстоит дело с социологией, расовыми отношениями, межрелигиозным сотрудничеством?

Отец Себастьян умудрился не выдать своего волнения.

– Образование, которое получают наши студенты, – одно из лучших в стране, – сказал он. – Это ясно видно из отчетов по результатам проверки. Нелепо утверждать, что кто-либо здесь потерял связь с внешним миром или не приобретает навыков служения этому миру. Священники выпускаются из колледжа Святого Ансельма, чтобы служить в самых неблагополучных и сложных районах как в нашей стране, так и за рубежом. Вы забыли про отца Донована, который умер от брюшного тифа в восточном Лондоне, потому что не покинул свою паству, или отца Брюса, до смерти замученного в Африке? И это не полный список. Два самых выдающихся епископа этого столетия вышли из стен Святого Ансельма.

– Они были епископами в свое время, не в наше. Вы все время обращаетесь к прошлому. Я же озабочен потребностями настоящего, в особенности молодежи. Вы не приведете людей в веру старомодными традициями, устаревшей литургией и церковью, которая видится надменной, скучной, а среднему классу – даже расистской. Колледж Святого Ансельма явно не вписывается в новый век.

– Так вы этого хотите? – воскликнул отец Себастьян. – Церковь, в которой нет места таинству, лишенная знаний, терпимости и чувства собственного достоинства, всего того, что в англиканстве всегда считалось добродетелью? Церковь, в которой нет места смирению перед неописуемым таинством и любовью Всемогущего Бога? Давайте на службах петь избитые гимны, опошлять литургию, а причастие проводить так, словно это приходская вечеринка. Крутая церковь для крутой Британии? В Святом Ансельме я так службы не провожу. Извините, но наши взгляды на суть священства серьезно расходятся. Не хотел переходить на личности.

– Да? А я думаю, вы уже перешли, – сказал архидьякон. – Позвольте начистоту, Морелл.

– По-моему, вы и так достаточно ясно выразились. И, видимо, считаете, что подобрали для этого подходящее место.

– Колледж все равно закроют. В прошлом он сослужил хорошую службу, никто не сомневается, но в настоящем он себя изжил. Да, обучение у вас хорошее, но разве оно на порядок лучше, чем в том же самом Чичестере, Солсбери или Линкольне? А им пришлось смириться с закрытием.

– Колледж не закроют. Не закроют, пока я жив. У меня тоже есть связи.

– О да, мы знаем. Именно этим я и недоволен – силой влияния: знаем нужных людей, вращаемся в нужных кругах, можем замолвить словечко кому надо. Это видение Англии так же старо, как и весь колледж. Мир леди Вероники мертв.

В этот момент с трудом контролируемый гнев отца Себастьяна прорвался наружу. Слова застревали у него в горле, но когда наконец вылетали, в покореженных ненавистью звуках он сам не узнавал свой голос.

– Да что вы себе позволяете! Как вы смеете даже упоминать имя моей жены!

Они смотрели друг на друга словно боксеры. Первым пришел в себя архидьякон.

– Приношу свои извинения, я высказался резко и жестоко. Неуместные слова в неподходящем месте. Может, пойдем?

Он, видимо, хотел протянуть руку, но потом передумал. Мужчины молча направились вдоль северной стены к двери в ризницу.

Внезапно отец Себастьян остановился.

– Здесь кто-то есть, – сказал он. – Мы не одни.

На пару секунд они замерли, прислушиваясь.

– Я ничего не слышу, – сказал архидьякон. – В церкви, кроме нас, никого нет. Дверь была закрыта, сигнализация включена. Мы здесь одни.

– Да, конечно. Это невозможно. Мне просто показалось.

Отец Себастьян установил сигнализацию, закрыл за собой наружную дверь в ризницу, и они пошли в северную галерею.

Священники принесли друг другу извинения, но отец Себастьян понимал, что сказанное вслух уже не забыть. Он потерял контроль и был противен сам себе. Виноваты были оба – и он и архидьякон, – но на нем, как на хозяине, лежала бо́льшая ответственность.

Архидьякон всего лишь озвучил то, что думают и говорят другие. Отец Себастьян осознал, что впадает в глубокое уныние; но вместе с ним накатило что-то еще. Чувство менее знакомое и более острое, чем обычное опасение.

Это был страх.

Послеполуденный чай по субботам не считался официальным мероприятием. Миссис Пилбим накрывала стол в студенческой гостиной в задней части главного здания для тех, кто сообщал, что придет. Присутствующих было, как правило, немного, особенно если где-то рядом проходил стоящий футбольный матч.

В три часа Эмма, Рафаэль Арбетнот, Генри Блоксэм и Стивен Морби бездельничали в гостиной миссис Пилбим между главной кухней и коридором, ведущим в южную галерею. Из того же самого коридора крутые ступеньки вели в подвал. Студентам на эту кухню с четырехконфорочной плитой фирмы «Ага», блестящими стальными столешницами и современным оборудованием вход был заказан. В небольшой соседней гостиной с единственной газовой плитой и квадратным деревянным столом миссис Пилбим часто пекла булочки с кексами и готовила чай. Эта по-домашнему уютная комната казалась слегка потрепанной по сравнению с хирургически стерильной лаконичной кухней. В ней еще стоял настоящий камин с украшенным железным дымоходом, и хотя раскаленные угли были искусственными, а топилось все газом, он служил своеобразным центром комнаты и приносил умиротворение.

Эта гостиная была территорией миссис Пилбим. На каминной полке расположились кое-какие ее личные сокровища, бо́льшую часть которых привезли с каникул бывшие студенты: расписной чайничек, кружки и кувшинчики разных мастей, любимые фарфоровые собачки и даже маленькая, ярко разодетая кукла, чьи тоненькие ножки свисали с каминной полки. У миссис Пилбим было три сына, которых сейчас разбросало по свету, и Эмма подозревала, что не только студенты с радостью отдыхали здесь от мужского аскетизма своего ежедневного распорядка, но и хозяйке нравились эти еженедельные встречи с молодежью. Как и их, Эмму успокаивала материнская забота миссис Пилбим, лишенная всяческого сюсюканья. Девушку интересовало, одобряет ли отец Себастьян ее участие в этих неофициальных посиделках. Она не сомневалась, что он был в курсе. Немногое из происходящего в колледже могло ускользнуть от его взора.