Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 39)

Через минуту хлопнула дверца. Инспектор не спешил, будто опасался приближаться к коттеджу. Под мышкой у него был магнитофон Селии Колтроп. День начался.

Через пять минут они сидели вчетвером и слушали признание убийцы. Реклесс, расположившийся рядом с магнитофоном, раздраженно поглядывал на него, словно был заранее раздражен его неминуемой скорой поломкой. Джейн Дэлглиш сидела, как всегда, в кресле слева от камина, неподвижная, со сложенными на коленях руками, слушая голос на пленке самозабвенно, как музыку. Лэтэм картинно привалился к стене, свесив одну руку с каминной полки и прижавшись забинтованной головой к серым камням. Он походил сейчас на старомодного актера, позирующего для рекламного плаката. Дэлглиш сидел напротив тети Джейн с подносом на коленях. Он то теребил вилкой нарезанный кубиками тост, то грел забинтованные руки о горячий кофейник.

Погибшая обращалась к ним со своим знакомым раздражающим смирением, но при этом четко, уверенно, обдуманно. Лишь иногда ее тон выдавал волнение, но она быстро успокаивалась. Это была ее победная песнь, но исполняла она ее с убедительностью и отстраненностью профессиональной актрисы, читающей вслух на сон грядущий.

«Я диктую свое признание уже в четвертый раз, и оно будет не последним. Пленку можно перезаписывать снова и снова. Совершенству нет предела. В окончательности нет нужды. Морис Сетон всегда твердил это, работая над своими жалкими книжонками, словно они стоили затраченного на них труда, будто кому-то было дело до того, какое слово он употребит. Вероятно, последним станет мое слово, мое предложение, высказанное так робко, так тихо, что он не заметит, что оно произнесено человеческим существом. Я являлась для него даже не человеком, а просто машиной, способной стенографировать, печатать, чинить его одежду, мыть посуду, немного готовить. Не очень-то производительной машиной, конечно, ведь мне не подчиняются ноги. Но так ему было даже отчасти проще. Ведь это означало, что Сетону не обязательно видеть во мне женщину. Он ее во мне и не видел, чего и следовало ожидать. Со временем я сама перестала быть женщиной. Меня можно было попросить работать допоздна, остаться с ним на ночь, в его спальне. Все помалкивали, никому не было до этого дела. Скандала не возникало — откуда? Кто бы стал ко мне прикасаться? О, со мной в доме ему ничего не угрожало. И видит Бог, я тоже находилась с ним в безопасности.

Он бы засмеялся, если бы я сказала, что могла бы стать ему хорошей женой. Нет, это был бы не смех, а отвращение. Породниться со мной — все равно что со слабоумной, с животным. Но почему недостаток должен вызывать отвращение? И Морис Сетон такой не один. Я видела это выражение на многих лицах. Адам Дэлглиш. Почему я привожу в пример его? Ему трудно на меня смотреть. Кажется, он говорит: «Мне нравится, когда женщины красивы, грациозны. Я тебя жалею, но ты меня оскорбляешь». Я — оскорбление для самой себя, старший инспектор. Для самой себя! Но не стану тратить пленку на вступления. Мои первые признания были слишком длинными, им не хватало сбалансированности. В конце концов они становились скучны даже мне. Ничего, настанет время, и историю можно будет поведать напрямик, сделать это без сучка без задоринки, чтобы можно было крутить пленку снова и снова до конца моих дней и каждый раз получать острое удовольствие. А однажды я, может, все сотру. Но не сейчас. Вероятно, никогда. Было бы забавно оставить запись для вечности. Единственный недостаток планирования и приведения в исполнение безупречного убийства — то, что его некому оценить. Мне тоже хочется удовлетворения, пусть детского, хочется знать, что после моей смерти я попаду в заголовки газет.

Замысел был, конечно, сложный, но тем больше я получала удовлетворения от него. В конце концов, убить человека — дело нехитрое. Сотни людей совершают это каждый год, добиваются короткой известности, а потом их забывают, как вчерашнюю новость. Я бы могла убить Мориса Сетона в любой день по своему выбору, особенно когда мне в руки попали пять зернышек белого мышьяка. Сетон стащил их в музее клуба «Кадавр», подменив содой для печения, когда писал «Чертик из горшка». Бедный Морис, он был одержим тягой к правдоподобию! Не мог писать об отравлении мышьяком, если не держал его в руках, не нюхал, не наблюдал процесс растворения, не испытывал дрожь от заигрывания со смертью. Погружение в детали, тяга к косвенному опыту сыграла в моем замысле центральную роль. Она привела его, намеченную к закланию жертву, к Лили Кумбс, в клуб «Кортес», к тому, кто убьет его. Сетон был специалистом по косвенной смерти. Как жаль, что я не стала свидетельницей того, как он принял реальную смерть! Но сначала мне тоже пришлось кое-что подменить. Соду в музейной витрине клуба Морис заменил на соду — опять. Я подумала, что мышьяк окажется кстати. Так и будет, причем очень скоро. Мне не составит труда положить его во фляжку, которая у Дигби всегда при себе. А потом? Ждать неизбежного момента, когда он окажется один и не сможет больше ни минуты прожить без глотка спиртного? Или сказать ему, что Элизабет Марли обнаружила нечто касающееся смерти Мориса и хочет тайно встретиться с ним на пляже? Сгодится любой способ. Конец будет одинаковый. А когда он умрет, то кто сможет что-либо доказать? Через некоторое время я напрошусь на разговор к инспектору Реклессу и скажу ему, что Дигби с недавних пор жалуется на несварение желудка и заглядывает в аптечку Мориса. Объясню, что однажды Морис прихватил мышьяк из клуба «Кадавр», но заверил меня, что вернул его. А вдруг не вернул? Не смог с ним расстаться? Это так типично для Мориса! Любой это подтвердит. Ведь все будут знать про его сочинение «Чертик из горшка». Соду из музейной витрины возьмут на анализ и сочтут безвредной. А Дигби Сетон погибнет случайно, но не без помощи своего сводного братца. Меня это устроит. Жаль, что Дигби, который, невзирая на свою глупость, очень одобрительно отзывался о многих моих мыслях, придется остаться в неведении о завершающей части моего плана.

Я могла бы так же просто накормить мышьяком Мориса и увидеть его смерть в страшной агонии в любой день по своему выбору. Это было бы просто. Слишком просто. Просто и неумно. Смерть от яда не соответствовала необходимым условиям гибели Мориса. Именно эти условия делали таким интересным планирование преступления и обеспечивали удовлетворение от его совершения. Его смерть должна была наступить по естественным причинам. Дигби как его наследник становился естественным подозреваемым, а для меня было важно, чтобы его вступлению в права наследования ничего не мешало. Потом он должен был погибнуть вдалеке от Монксмира; опасности, что меня заподозрят, не должно было существовать. Однако мне хотелось, чтобы преступление связывали с сообществом Монксмира. Чем больше их станут тревожить, подозревать и пугать, тем лучше, мне нужно было свести много старых счетов. К тому же я хотела наблюдать за расследованием. Меня бы не устроило, если бы к преступлению отнеслись как к лондонскому. Следить за реакцией подозреваемых забавно, но важно и другое: чтобы работа полиции происходила у меня на глазах. Я должна все видеть и при необходимости контролировать. Получилось не совсем так, как я запланировала, но в целом очень немногое из случившегося ускользнуло от моего внимания. Ирония в том, что порой мне не удавалось сдерживать свои чувства, зато остальные вели себя по моему плану.

И потом, требовалось выполнить условие Дигби. Он желал, чтобы убийство связали с Л. Дж. Льюкером и с клубом «Кортес». Его мотив был, конечно, иным: он не хотел, чтобы Льюкера заподозрили, а всего лишь стремился показать ему, что существует множество способов совершить убийство и выйти сухим из воды. Дигби хотел, чтобы полиции пришлось отнести эту смерть к категории естественных — а ей предстояло стать именно такой, — но чтобы Льюкер знал, что это именно убийство. Потому и настоял на отправке Льюкеру отрубленных кистей. При помощи кислоты я удалила с них почти все мясо — хорошо, когда в доме есть темная комната и запас кислоты, — но все равно не одобряла данную затею. Глупый, ненужный риск! Но я уступила чудачеству Дигби. Традиция требует, чтобы обреченного баловали, шли навстречу его капризам, тем более безвредным.

Но прежде чем описать смерть Мориса, я должна покончить с двумя побочными темами. Обе маловажные, но я упоминаю их потому, что обе косвенно сыграли роль в убийстве Мориса и помогли бросить тень подозрения на Лэтэма и Брайса. Смерть Дороти Сетон я взять на себя не могу. Ответственность лежит, разумеется, на мне, но я не собиралась ее убивать. Было бы напрасной тратой сил планировать убийство женщины, склонной к самоубийству. Ждать оставалось недолго. Было всего лишь делом времени, примет ли она чрезмерную дозу лекарств, свалится со скалы, бродя ночью одуревшая от наркотика, убьется вместе с любовником, гоняя с ним по окрестностям, или упьется до смерти. Я даже не была сильно в этом заинтересована. Но после того, как она и Эллис Керрисон в последний раз поехали отдыхать в Ле-Туке, я нашла рукопись. Это была замечательная проза. Жаль, что люди, утверждающие, что Морис Сетон не умел писать, никогда не прочтут ее. Когда ему бывало не все равно, он мог сочинять фразы, прожигавшие бумагу. А в тот раз ему было не все равно. Там содержалось все: боль, сексуальный крах, ревность, озлобление, потребность покарать. Кто мог знать его состояние лучше, чем я? Наверное, доверить все это бумаге стало для него высочайшим наслаждением. Никакой машинки, никаких механических прослоек между болью и ее выражением! Ему нужно было видеть, как из-под его руки рождаются слова. Использовать это он, конечно, не собирался. А я использовала: просто открыла при помощи пара одно из его еженедельных писем к ней и подложила в конверт это. Оглядываясь назад, я даже не могу определить, какого ждала результата. Наверное, это был спорт, хорошая игра, в которую нельзя не сыграть. Даже если она не порвала письмо и предъявила его ему, он не мог быть до конца уверен, что это не он сам по невнимательности отправил ей текст. О, я слишком хорошо его знала! Сетон всегда боялся собственного подсознания, пребывал в убеждении, будто когда-то оно предаст его.