Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 38)

— Вам лучше вернуться. Лестница не выдержит двоих. Что толку мокнуть обоим?

— Лучше поберегите силы! — прикрикнул Дэлглиш. — И пошевеливайтесь!

Он просунул локти Лэтэму под мышки и переместил его на несколько дюймов. Лестница угрожающе застонала и изогнулась. Немного отдохнув неподвижно после последнего усилия, они снова задвигались. На сей раз Лэтэм сумел оттолкнуться ногами и рванулся с такой неожиданной силой, что Дэлглиш чуть не потерял равновесие. Лестница от резкого толчка опасно качнулась и поползла по крыше вбок. Оба замерли, дожидаясь конца опасного скольжения. Насыпь была уже близко, внизу виднелись темные силуэты всклокоченных деревьев. Дэлглиш подумал, что если крикнуть, их уже смогут услышать на суше, но завывание бури заглушило все мысли. Кучка людей внизу, наверное, ждала развязки молча, слишком испуганная, чтобы нарушить свое сосредоточение даже возгласом поддержки. Еще секунда — и все было кончено. Кто-то схватил его за ноги и сильно дернул. Смертельная опасность миновала.

Но Адам чувствовал не облегчение, а невыносимую усталость и отвращение к самому себе. Тело оставили все силы, однако в голове было ясно. Он недооценил трудности, позволил Брайсу втянуть его в постыдный любительский фарс и из презрения к опасности повел себя как импульсивный дуралей. Они с Брайсом уподобились двум бойскаутам, спешившим спасти перспективную утопленницу. В итоге девушка все-таки утонула. На самом деле надо было всего лишь дождаться в спальне наверху, когда начнет спадать вода. Сейчас шторм стихал. К утру их непременно спасли бы — возможно, замерзших, но по крайней мере без лишних телесных повреждений.

Но тут, как бы в ответ на свои мысли, он услышал грохот, переросший в рев. Кучка людей завороженно наблюдала, как дом с неуклюжей грацией, не торопясь съезжает в море. Рев облетел весь мыс, волны, ударяя в груду кирпича, вздымались в небо клочьями пены. Постепенно грохот стих. Коттедж поглотило море.

По мысу метались черные фигуры. Толпясь вокруг Дэлглиша, они заслоняли картину шторма, разевали рты, надрывая голосовые связки, но он не слышал ни слова. Ветер без всякого почтения ерошил седины Р. Б. Синклера, Лэтэм упрямо, по-детски клянчил врача. Дэлглиш боролся с желанием растянуться на траве и, застыв, дождаться, пока пройдет нестерпимая боль в руках и ломота во всем теле. Но кому-то — не иначе, Реклессу — понадобилось поднять его. Руки, продетые ему под мышки, были неожиданно тверды, в нос ударил запах мокрого габардина, чуть не ободравшего ему лицо. Потом рты, открывавшиеся и закрывавшиеся, как челюсти марионеток, стали издавать звуки. Всем требовалось знать его самочувствие, кто-то — кажется, Эллис Керрисон — звала всех укрыться в «Прайори-Хаусе». Кто-то почему-то упомянул «лендровер», якобы способный доставить Адама назад в «Пентландс», если мисс Дэлглиш пожелает забрать его домой. Неподалеку обнаружилась и сама машина — черный силуэт на фоне штормового неба. Видимо, она принадлежала Бену Коулсу, а крупная фигура в желтом дождевике — самому Коулсу. Как он здесь оказался? Белые мазки в темноте — человеческие лица — выражали ожидание, и Адам в ответ на него простонал:

— Я хочу домой.

Стряхнув с себя руки непрошеных помощников, но все же поддерживаемый под локти, он заполз на заднее сиденье «лендровера». Связка штормовых фонарей на полу подсвечивала снизу желтым светом лица сидящих рядком людей. Дэлглиш увидел свою тетю: она обнимала одной рукой Лэтэма за плечи, он привалился к ней. По мнению Дэлглиша, он смахивал сейчас на героя-любовника из викторианской мелодрамы: длинное бледное лицо, закрытые глаза, белый платок с проступившим пятном крови, которым кто-то успел завязать ему голову.

Севший последним Реклесс оказался соседом Дэлглиша. Когда автомобиль запрыгал по кочкам, Адам вытянул перед собой пораненные руки, как хирург, ждущий, чтобы ему надели перчатки.

— Если сможете, засуньте руку мне в карман, — обратился он к инспектору. — Там пластиковый пакет, представляющий для вас интерес. Я сорвал его с шеи Сильвии Кедж. Сам я ни к чему не могу прикоснуться.

И он сел так, чтобы Реклесс сумел залезть к нему в карман. Вынув пакетик, инспектор развязал шнурок и просунул внутрь большой палец. Ценности погибшей были представлены выцветшей женской фотографией в овальной серебряной рамке, катушкой магнитной пленки, сложенным свидетельством о браке и простым золотым кольцом.

5

Свет больно давил Дэлглишу на глаза. Он вырвался из калейдоскопа вертящихся красных и синих мазков и заставил себя разлепить склеенные сном веки. От яркого дня заморгал. Обычный для него час пробуждения давно миновал, на лице лежали полосы дневного света. Адам немного понежился в постели, осторожно потянулся и с облегчением — хотя бы ничего не онемело! — ощутил возвращение боли в перенапряженные мышцы. Руки было трудно приподнять — так отяжелели. Он вынул их из-под простыни и угрюмо, как обиженный ребенок, уставился на два белых кокона. Скорее всего это профессиональное наложение бинтов — работа его тетки, хотя он не запомнил ее за этим занятием. Не обошлось и без какой-то мази, иначе откуда взялось неприятное скользкое ощущение под повязками? Руки опять стали болеть, но по крайней мере вернулась подвижность суставов, а кончики трех средних пальцев — большие и мизинцы были полностью замотаны бинтами — имели нормальный вид. О переломах ничто не свидетельствовало.

Адам продел руки в рукава халата и побрел к окну. Настало спокойное утро, вызывавшее в памяти первый день отпуска. Безумие прошлой ночи показалось ему сейчас далеким и невероятным, как легендарные штормы прошлого. Но доказательства реальности всего случившегося были налицо. Кончик мыса, видимый в выходившее на восток окно, выглядел перепаханным и совершенно разоренным, как после прохождения армии завоевателей, все выворачивавшей с корнем на своем пути. Хотя ветер уже стих и превратился в легкий бриз, почти неспособный поколебать растительность, море никак не могло успокоиться и громоздило до самого горизонта ленивые, словно насыщенные тяжелым песком волны грязного цвета, мутные и не способные отразить прозрачность неба. В природе оставался разительный разлад: море сохранило воинственность, а суша простерлась в полном изнеможении под кроткими небесами.

Адам отвернулся от окна и оглядел комнату, словно впервые увидел ее. Свернутое одеяло на спинке кресла у окна и подушка на его ручке свидетельствовали о том, что тетя Джейн ночевала здесь. Вряд ли дело было в тревоге за племянника: он вдруг вспомнил, что Лэтэма сгрузили здесь, в «Пентландсе», и она уступила ему свою комнату. Это почему-то вызвало у Адама раздражение, сменившееся стыдом: неужели он так мелочен, что злится на тетю за заботу о неприятном ему человеке? Неприязнь была взаимной, хотя это его нисколько не оправдывало; да и день ожидался достаточно травмирующим, даже если не начинать его с безжалостной самокритики. Но Лэтэм! И без него тошно… События ночи были слишком свежи в памяти, чтобы предвкушать светскую беседу за завтраком с партнером по ночному сумасшествию.

Спускаясь вниз, Адам слышал из кухни невнятные голоса. Оттуда тянуло знакомым утренним ароматом кофе и бекона. Гостиная была пуста. Значит, тетя Джейн и Лэтэм завтракают вдвоем в кухне. Он различил высокомерный дискант Лэтэма, но не голосок тети Джейн. Теперь он непреднамеренно перешел на крадущийся шаг, чтобы его не услышали, и преодолел гостиную на цыпочках, как воришка. Сейчас Лэтэм начнет извиняться, объясняться, даже — что за ужасная мысль! — выражать ему признательность. А вскоре весь Монксмир примется спрашивать, спорить, дискутировать, восклицать! Все, что они скажут, будет для него не ново, а удовлетворение от осознания своей правоты он давно перерос. Ответ на вопрос «кто» Адам знал уже давно, а с вечера понедельника для него перестал быть загадкой и ответ на вопрос «как». Зато большинству подозреваемых наступивший день сулил блаженное торжество, от которого Дэлглиш заранее морщился. Но они пережили страх, неудобство, унижение, и украсть у них заслуженное удовольствие было бы непростительной душевной скаредностью. Просто он пока что не торопился проживать этот день.

Гостиную кое-как согревал хилый огонь в камине, плохо заметный на солнце. Часы показывали начало двенадцатого, почту уже доставили. На каминной полке Адама ждало адресованное ему письмо. Даже издалека он узнал крупный почерк Деборы. Адам нащупал в кармане халата собственное неотправленное письмо к ней и, морщась от боли, поставил его рядом с ее письмом. Его мелкий прямой почерк выглядел по контрасту с ее размашистой манерой очень аккуратным. Конверт с письмом Деборы был тоненький и вмещал, видимо, единственную страничку. Догадываясь, нет, зная точно, что она могла написать на одной страничке, он уже боялся ее письма, видя в нем начало мучений этого дня, с которыми правильнее было бы повременить. Злясь на себя за нерешительность и неспособность даже на простой поступок, Адам услышал, как к дому подъезжает машина. Вот и они, его мучители, полные любопытства и предвкушения! Но в автомобиле он узнал «форд» Реклесса. Подойдя к окну, удостоверился, что инспектор явился один.