Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 41)

Полагаю, Дигби почти поверил в эту чепуху. Не много найдется смелых, сильных духом мужчин, способных хладнокровно спланировать убийство, и Дигби к ним не принадлежал. Ему подавай неприятные факты в подарочной обертке. Он предпочитает закрывать глаза на реальность. На правду обо мне он всегда закрывает глаза.

Убедив себя, что все это милая игра с легкими правилами, без персонального риска и с призом в двести тысяч фунтов, Дигби с удовольствием планировал ее подробности. Я не поручала ему ничего, что превосходило бы его способности, не торопила. Сначала он должен был найти подержанный мотоцикл и длинную коляску в форме торпеды. Купить их полагалось по отдельности, за наличные, в таком районе Лондона, где его не знают. Потом арендовать или приобрести квартиру с доступом к гаражу и утаить ее адрес от Мориса. Все это было сравнительно просто, и в целом я осталась довольна старанием своего подручного. Для меня это время было чуть ли не самым мучительным. Я почти не могла контролировать события. После доставки тела на Монксмир я принималась организовывать и управлять, но должна была полагаться на Дигби, действовавшего по полученным от меня инструкциям. Вся часть, относившаяся к клубу «Кортес», целиком зависела от одного Дигби, чей план заманить Мориса в «Каррингтонские конюшни» никогда мне не нравился. Он казался мне излишне сложным и опасным. Я могла бы придумать способы побезопаснее и попроще. Но Дигби настоял на том, чтобы в замысле фигурировал клуб «Кортес». Ему обязательно надо было втянуть в это дело Льюкера, произвести на него впечатление. Я позволила ему действовать — на меня это тени не бросало — и должна признать, что все сработало превосходно. Дигби наплел Лили Кумбс про эксперимент с похищением сводного брата и о том, будто Морис поставил пару тысяч на то, что из этого ничего не выйдет. Лили получила за помощь сотню наличными. Ей полагалось наплести Морису что-нибудь про торговлю наркотиками и направить за дальнейшими сведениями в «Каррингтонские конюшни». Не проглотит наживку — ничего страшного. У меня имелись и другие планы, как заманить его в «Конюшни», и один из них можно было бы пустить в ход. Но наживку он проглотил. Все, что служило его искусству, обладало для него неодолимой силой. При каждой встрече Дигби осторожно намекал на Лили Кумбс и на клуб «Кортес», и Морис завел в своей картотеке соответствующую карточку. Теперь в свой очередной осенний визит в Лондон он непременно должен был появиться в «Кортесе» — это было так же верно, как то, что Морис станет ночевать в своей обычной комнатушке в клубе «Кадавр», в которую он мог подняться, не пользуясь маленьким лифтом, грозившим ему приступом клаустрофобии. Более того, Дигби даже мог бы заранее назвать Лили Кумбс дату его будущего визита. О да, Морис проглотил наживку вместе с крючком! Ради своего писательства он бы сунулся даже в ад. Именно это и произошло.

После того как Морис подошел к двери коттеджа в «Каррингтонских конюшнях», задача Дигби стала относительно простой. Нанести резкий нокаутирующий удар, такой, чтобы не осталось следа, но эффективный, для него, бывшего чемпиона по боксу, было пустяком. Переделка коляски для мотоцикла в передвижной гроб — тем более, недаром он собственными руками смастерил свою «Пеганку». Коляска стояла наготове, дом удобно соединялся с гаражом. Человек без сознания, с затрудненным дыханием — Лили хорошо сыграла свою роль, и Морис выпил больше вина, чем позволяло его здоровье, — был благополучно погружен в коляску и надежно в ней закрыт. По бокам имелись, конечно, отверстия для воздуха — в мои планы не входила смерть Мориса от удушья. А потом Дигби выпил полбутылки виски и занялся своим алиби. Мы не могли знать заранее, когда оно понадобится, что нас тревожило. Жаль, если бы Морис умер слишком рано. Но то, что он умрет, и умрет в мучениях, сомнения не вызывало. Вопрос заключался в том, как долго продлятся мучения и когда начнутся. Тем не менее я велела Дигби постараться, чтобы его арестовали, как только он отойдет на безопасное расстояние от дома.

Следующим утром, как только Дигби отпустили, он покатил на мотоцикле с коляской на Монксмир. На тело даже не взглянул. Я велела ему не открывать коляску, но сомневаюсь, чтобы у него возник подобный соблазн. Он все еще жил в комфортабельном воображаемом мире замысла, который я для него придумала. Предвидеть, как Дигби отреагирует, когда ему надоест верить, я не могла. Но, тихо покидая тем утром «Каррингтонские конюшни», он все еще находился в образе невинного школьника, считающего, что его розыгрыш удался. Поездка прошла без происшествий. Черный мотоциклетный костюм из пластика и очки оказались прекрасной маскировкой. У Дигби был билет до Саксмундхэма от станции «Ливерпуль-стрит», и перед тем, как покинуть Уэст-Энд, он отправил по почте мое описание клуба «Кортес». Излишне говорить, что манеру печатания подделать легко, а вот саму машинку — нет. Я настучала текст несколькими неделями раньше на машинке Мориса, надев на правую руку перчатку и забинтовав пальцы на левой. Отрывок про изуродованное тело в лодке напечатал сам Морис, я изъяла его из бумаг. Его использование было одним из приятных маленьких ухищрений, которые я включила в свой план, узнав о предложенном мисс Колтроп Морису эффектном начале новой книги. Это было во всех смыслах подарком мне, а не только Морису. В значительной степени это задало всю конфигурацию задуманного убийства, но требовалось еще и блестящее исполнение, что и стало моей задачей.

Есть важная часть замысла, о какой я пока не упоминала. Странно, но именно она, которую я предполагала наиболее трудной, оказалась самой простой. Я должна была заставить Дигби Сетона жениться на мне. Думала, что потребуются недели сложных уговоров — недели, которых у меня не было. Все планирование следовало осуществить в те редкие выходные, которые он проводил на Монксмире. Я позволяла ему писать мне, потому что была уверена, что письма сгорят, но сама ему не писала, и мы никогда не созванивались. Уговорить Дигби по почте пойти на эту неприятную, но неотъемлемую часть всего плана не получилось бы. Я даже опасалась: не послужит ли это тем рифом, о который разобьется весь замысел? Но я в нем ошиблась. Не такой уж Дигби был глупец. Будь он глупцом, я бы не рискнула сделать его партнером в деле уничтожения его самого. Он умел смиряться с неизбежным. К тому же это было в его собственных интересах. Чтобы завладеть деньгами, он был обязан жениться. Никакой другой жены Дигби не желал. Ему была ни к чему жена, которая стала бы вмешиваться в его жизнь, предъявлять требования, захотела бы, чего доброго, с ним спать. И он знал о существовании главной, доминирующей причины женитьбы на мне. Никто бы не смог доказать, что мы убили Мориса, если бы ни один из нас не проговорился. А жену нельзя заставить свидетельствовать против мужа. Мы, конечно, договорились развестись через определенное время, и я проявила великодушие по части брачного соглашения. Не чрезмерное, чтобы не вызвать подозрений, а в пределах благоразумия. Я могла себе это позволить. Ему приходилось на мне жениться, чтобы купить мое молчание и забрать деньги. А я должна была выйти за него замуж, потому что хотела всех денег. Как его вдова.

Мы обвенчались без церковного оглашения 15 марта в Лондоне. Дигби взял напрокат автомобиль и рано заехал за мной. Никто нас не видел. Да и некому было: Селия Колтроп находилась в отъезде, и ее визита мы не опасались. Оливер Лэтэм и Джастин Брайс были в Лондоне. Дома ли Джейн Дэлглиш, меня не интересовало. Я позвонила Морису и сказала, что заболела и работать не буду. Он разозлился, но поскольку мое состояние его не волновало, можно было не бояться, что он заедет проведать меня. Морис ненавидел болезни. Когда его собаку рвало, он беспокоился, но не более. Морис мог бы выжить, если бы проявил каплю сострадания, заглянул в тот день в коттедж «Дубильщик» и удивился, куда я пропала и зачем ему солгала…

Но время на исходе, пленка тоже. Я свела счеты с Морисом Сетоном. Это мой триумф, а не оправдание, а рассказать надо еще о многом.

Дигби прикатил в коттедж «Дубильщик» на мотоцикле с коляской в среду к шести часам. Темнело, вокруг ни души. Так всегда бывает на побережье после наступления темноты. Морис был уже, конечно, мертв. Дигби, совершенно бледный, снял шлем и откинул кожух коляски. Думаю, он ожидал увидеть искаженное ужасом лицо, осуждение в глазах мертвеца. В отличие от меня Дигби не читал учебников судебной медицины — настольных книг Мориса. Не знал о расслаблении мускулов после смерти. Спокойное лицо, такое обыкновенное, без всякого выражения, не способное ни напугать, ни вызвать жалость, как будто ободрило его. Но я забыла рассказать ему о трупном окоченении. Дигби не ожидал, что нам придется сражаться с несгибаемыми коленями Мориса, чтобы усадить тело в мое кресло на колесах и спустить к воде. Особенности этого занятия оказались ему не по нутру. До сих пор слышу его нервный хихикающий тенор и вижу худые ноги Мориса в идиотских штанах, торчащие прямо, как у пугала. Дигби принялся бить по ним кулаком, и ноги повисли и стали болтаться, как у ребенка. Это насилие над трупом повлияло на Дигби. Я была готова сама рубить руки и уже хотела взмахнуть топориком, но он отнял его у меня и молча дождался, пока я положу руки мертвеца на банку шлюпки. У меня эта работа получилась бы чище. Но вряд ли она доставила бы мне больше удовольствия, чем ему. Потом я забрала у него отрубленные кисти и положила в пластиковый пакет от плаща. Дигби придумал для них применение: он решил послать их Льюкеру. Но сначала я сама должна была потрудиться над ними в своей темной комнате, одна. Я повесила пакет себе на шею и испытала удовольствие от ощущения рук мертвеца, ползущих по моей коже.