Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 34)

Минуту они сидели молча. Дэлглиш чувствовал, как сильно между ними напряжение. Ему были неведомы ощущения Реклесса, зато собственное неудобство и неприязнь он ощущал, испытывая от этого бессильное раздражение. Адам поглядывал на инспектора с интересом, мысленно выстраивая его словесный портрет: скулы широкие, плоские, с гладкими белыми участками кожи по бокам рта, обвисшие внешние уголки глаз, легкое подергивание верхней губы — единственный признак наличия у инспектора нервов. Бескомпромиссное в своей банальности, даже безликости, лицо. И все же, несмотря на грязный плащ и серый цвет лица — признак усталости, он оставался личностью, источал силу. Другие, наверное, не сочли бы эту личность притягательной, но дела это не меняло.

Внезапно Реклесс, словно приняв решение, хрипло произнес:

— Начальник полиции графства намерен прибегнуть к помощи Скотланд-Ярда. Сейчас он раздумывает, следует ли так поступить. Но, по-моему, решение уже принято. Многие скажут: давно пора.

Дэлглиш промолчал. Реклесс, не глядя на него, добавил:

— Он считает, как и вы, что два преступления связаны между собой.

Адам не знал, следует ли считать это обвинением, что он пытался воздействовать на начальника полиции. Он не помнил, делился ли с Реклессом этой точкой зрения — на его взгляд, совершенно очевидной. Высказавшись в этом смысле, он продолжил:

— Вчера в Лондоне я сообразил, как могли убить Мориса Сетона. Пока это не более чем догадка, одному Богу известно, как вы станете это доказывать. Но я, кажется, знаю, как все произошло…

Он кратко изложил свою версию, тщательно следя за голосом, чтобы инспектор не уловил ноток критики или самодовольства. Тот молча выслушал его и спросил:

— Что навело вас на эти мысли, мистер Дэлглиш?

— Завещание Сетона, его поведение за столиком в клубе «Кортес», упрямое желание всегда останавливаться в клубе «Кадавр» в одном и том же номере, даже архитектура его дома.

— Полагаю, могло быть и так, — кивнул Реклесс. — Но, не располагая признательными показаниями, я никогда не сумею этого доказать. Разве что кто-нибудь запаникует…

— Можете поискать оружие.

— Забавное оружие, Дэлглиш.

— И все же оказавшееся смертельным.

Реклесс достал из кармана военную топографическую карту и расстелил ее на столе. Они склонились над ней. Карандаш инспектора начертил вокруг Монксмира круг с радиусом в двадцать пять миль.

— Здесь? — спросил он.

— Или здесь. Будь я убийцей, я бы искал, где глубже.

— Но не в море, — произнес Реклесс. — Вдруг всплывет? Вдруг будет возможно опознание? Хотя вряд ли кто-то связал бы это с преступлением.

— Вы бы связали. На подобный риск убийца не пошел бы. Лучше выбросить туда, где ни за что не найдут или найдут очень не скоро. Если не в старую шахту, то в канализацию или в реку. Я поискал бы там.

Реклесс нарисовал на карте три маленьких крестика.

— Мы начнем вот тут, мистер Дэлглиш. Очень надеюсь, что вы с Божьей помощью окажетесь правы. Иначе мы напрасно потеряем время, а ведь у нас теперь не одна, а две смерти.

Он молча сложил карту и ушел.

3

После обеда народу прибавилось. Следом друг за другом пожаловали Селия Колтроп с племянницей, Лэтэм и Брайс, кто на машине, кто пешком, бросившие вызов стихии ради воображаемой безопасности перед камином Джейн Дэлглиш. Адам подумал, что им, похоже, нехорошо и поодиночке, и в обществе друг друга. Здесь они по крайней мере оказывались на нейтральной территории, сулившей удобную иллюзию нормальности, старую, как мир, безмятежность на свету, у теплого камина, особенно важную, когда ночь темна и враждебна. В такую погоду нервным и впечатлительным натурам лучше не сидеть в одиночестве. Ветер, кружа над мысом, завывал и стонал, приливные волны бились о берег, громоздя гребни мокрой гальки. Даже в гостиной в «Пентландсе» слышались эти протяжные, тревожные звуки. Полная луна озаряла Монксмир своим мертвенным светом, и тогда бурю можно было разглядеть: в окна коттеджа были видны пригибаемые ветром, трепещущие ветвями, как в предсмертной агонии, деревья, и все пространство бурлящего моря, белевшего под небесами.

Незваные гости с опущенными головами, с отчаянной решимостью беглецов добрались до двери мисс Дэлглиш. К половине девятого все уже были в сборе. Доставить Сильвию Кедж никто не удосужился, но если не считать ее, то представлена была та же маленькая компания, что пятью днями раньше. Но Дэлглиш поразился происшедшей со всеми переменой. Проанализировав свое впечатление, он понял, что они постарели лет на десять. Пять дней назад соседи были просто встревожены и озадачены исчезновением Сетона. Теперь всех пожирала острая тревога, терзали картины кровавой гибели, освободиться от которых почти не было надежды. За попытками бодриться, отчаянными стараниями казаться нормальными людьми маячил страх.

Морис Сетон умер в Лондоне, и существовала теоретическая возможность, что его смерть была естественной или что по крайней мере за нее, пусть не за рубку рук, нес ответственность кто-то из Лондона. Но Дигби погиб у них под самым носом, и никто не мог рискнуть предположить, что у этой смерти были естественные причины. Хотя нет, у Селии Колтроп как будто хватало отваги на подобную попытку. Сидя в кресле у камина с неизящно расставленными коленями, она проявляла нетерпение, не зная, куда деть руки.

— Какая ужасная трагедия! Бедный! Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, кто его до этого довел. А ведь у него были все причины жить: молодость, деньги, талант, внешность, привлекательность…

Эта нарочито нереалистичная характеристика Дигби Сетона была встречена молчанием. Потом Брайс выдавил:

— Деньги у него имелись, тут вы правы, Селия. Или перспектива их иметь. Но все остальное… Скорее бедняга Дигби был невзрачным, беспомощным, самовлюбленным, вульгарным олухом. Это не значит, что кто-то затаил на него злобу. Однако и в его самоубийство поверить невозможно.

— Какое там самоубийство! — воскликнул Лэтэм. — Даже Селия в него не верит. Почему бы для разнообразия не проявить честность, Селия? Почему не признаться, что вам так же страшно, как и всем нам?

— Мне ничуть не страшно! — с достоинством возразила та.

— А напрасно! — По лицу Брайса, напоминавшему сейчас физиономию гнома, расползлись морщины злорадства, глаза грозно сверкали. Теперь он был уже не таким встревоженным, не так походил на усталого старика. — В конце концов, кто, как не вы, выигрывает от этой смерти? После всех расходов на двойные похороны все равно останется кругленькая сумма. Разве Дигби к вам в последнее время не зачастил? Разве не обедал у вас только вчера? У вас были все возможности подсыпать что-нибудь ему во фляжку. Не вы ли говорили нам, что он с ней не расстается? Прямо в этой комнате! Припоминаете?

— Откуда, интересно, я бы взяла мышьяк?

— Мы пока не знаем, что это было, мышьяк или нечто иное, Селия! Другой реакции трудно от вас ожидать. При Оливере и мне говорите что угодно, но у инспектора могут возникнуть неправильные мысли. Надеюсь, ему вы ничего не наболтали про мышьяк?

— Я с ним вообще не болтала. Просто ответила на его вопросы, полно и честно. Предлагаю вам с Оливером поступить так же. Не пойму, почему вам так необходимо доказать, что Дигби убили. Наверное, из-за вашей порочной склонности во всем искать темную сторону.

— Ох уж эта наша порочная склонность смотреть в лицо фактам, — сухо промолвил Лэтэм.

Но Селия не утратила присутствия духа.

— Ну, если это убийство, то могу сказать одно: Джейн Дэлглиш очень повезло, что с ней находился Адам, когда она нашла труп. Иначе у людей возникли бы всякие мысли… Но он, старший инспектор уголовной полиции, отлично знает, как важно ничего не трогать и не портить улики.

Дэлглиш, задетый чудовищностью этих намеков и способностью Селии к самообману, предположил, что она забыла о его присутствии. То же самое, что и с ней, произошло, похоже, и с остальными.

— Какие, интересно, мысли возникли бы у людей? — спросил Лэтэм.

— Подозревать мисс Дэлглиш несерьезно, Селия, — усмехнулся Брайс. — Иначе вам скоро грозит столкновение с такой деликатной штукой, как этикет. Хозяйка в данный момент собственноручно готовит для вас кофе. Вы с благодарностью выпьете его или на всякий случай выплеснете в цветочный горшок?

Элизабет Марли внезапно воскликнула:

— Ради бога, замолчите, оба! Дигби Сетон умер, причем ужасной смертью. Любить его или не любить — ваше дело, но он был человеком. Более того, умел по-своему наслаждаться жизнью. Вам это было, вероятно, не по нраву, ну и что из того? Ему нравилось строить планы насчет кошмарных ночных клубов. Можете относиться к этому с презрением, но он не причинял вам никакого вреда. Дигби Сетона больше нет в живых. И убил его кто-то из нас. Мне очень печально.

— Не огорчайся, дорогая! — Голос Селии зазвучал с волнением, даже с трепетом — она перешла на тот тон, которым диктовала самые волнующие эпизоды своих романов. — Мы давно привыкли к Джастину. Ни ему, ни Оливеру не было до Мориса и до Дигби никакого дела, поэтому нет смысла ждать от них достойного поведения, не говоря об уважении. Боюсь, весь их интерес — они сами. Это, конечно, чистой воды эгоизм. Эгоизм и зависть. Тот и другой не могли простить Морису того, что он — человек творческий, сочинитель, тогда как они способны только критиковать чужой труд и наживаться на чужом таланте. Мы видим это ежедневно: зависть литературных паразитов к творцам, художникам. Помните судьбу пьесы Мориса? Оливер ее убил, потому что не вынес бы ее успеха.