Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 27)
Вероятно, вы обдумаете мое предложение и сообщите о своем решении. Нам, конечно, понадобятся попечители, я буду консультироваться с юристами об условиях моего нового завещания. Однако пока я ничего никому не говорю и надеюсь на ваше понимание и осторожность. Когда станут известны подробности, шума будет не избежать, но я бы очень не хотел преждевременной огласки. Я, как всегда, проведу последние две недели октября в клубе «Кадавр», предлагаю вам связаться со мной там.
Искренне ваш,
Читая, Дэлглиш чувствовал на себе пристальный взгляд Герни. Закончив, он вернул письмо со словами:
— Получается, Сетон многого от вас ожидал. Что имело бы от этого издательство?
— Ничего, дорогой Адам, одну возню и лишнее беспокойство — и все ради вящей славы Мориса Сетона. Он даже не пожелал ограничить число претендентов нашим списком авторов. Честно говоря, это было бы неразумно. Сетон хотел привлечь обладателей по-настоящему громких имен. Главная его тревога состояла в том, захотят ли они сами претендовать на премию. Я посоветовал ему увеличить ее размер, чтобы соблазнить их. Но сто двадцать тысяч! Не думал, что Сетон так богат!
— У его жены были деньги… Вам известно, говорил ли он о своем плане кому-либо еще, кроме вас?
— Нет, он же запретил. Прямо как школьник: потребовал от меня страшной клятвы соблюдать тайну, даже не звонить ему на эту тему! Понимаете мою проблему: ставить в известность полицию или нет?
— Разумеется. Дело ведет инспектор Реклесс из уголовной полиции Суффолка. Я дам вам его адрес, а вы заблаговременно позвоните ему и предупредите, что́ он скоро получит по почте.
— Я знал, что вы это скажете. Все так очевидно! Но мешает безотчетный страх. Мне ничего не известно о его теперешнем наследнике. Боюсь, письмо может оказаться искомым мотивом убийства.
— Лучше не придумаешь! Но у нас нет доказательств, что его наследник знал об этом плане. Если это вас успокоит, то человек, имевший наибольшие денежные мотивы, располагает самым надежным алиби: когда Морис Сетон умер, он находился под арестом.
— Ловко придумано! Наверное, я не могу просто отдать письмо вам, Адам?
— Лучше не надо, Макс, извините.
Герни вздохнул, спрятал письмо в бумажник и снова уделил внимание еде. До конца обеда они не вспоминали о Сетоне. Позднее, надев огромный черный плащ, с которым он не расставался с октября по май и который делал его похожим на фокусника-любителя, видавшего лучшие дни, Макс пожаловался:
— Мне придется поторопиться, не то опоздаю на редакционное совещание. Бал правят процедура и эффективность, Адам. Решения должны приниматься полным редакторским составом. А все новое помещение! В былые времена мы сидели по своим пыльным конурам и принимали решения самостоятельно. Это не придавало ясности нашей издательской политике, но я не уверен, что это плохо. Куда вас подбросить? Что вы станете расследовать теперь?
— Спасибо, я пройдусь пешком. В Сохо, поболтать с убийцей.
— Это не убийца Сетона? — удивленно воскликнул Макс. — Я думал, что вы и полиция Суффолка в тупике. То есть я зря сражаюсь со своей совестью?
— Нет, Сетона этот преступник не убивал, хотя вряд ли у него были бы какие-то моральные трудности, если бы до этого дошло… Просто кому-то хочется убедить полицию, что он замешан в данном деле. Л. Дж. Льюкер, помните?
— Он застрелил на Пиккадилли делового партнера и вышел сухим из воды?
— Да. Уголовный апелляционный суд отменил вердикт по причине ошибки судьи при инструктировании присяжных. Судья Бротуик почему-то взял и предположил, обращаясь к присяжным, что человек, ничего не отвечающий при предъявлении обвинения, наверняка что-то скрывает. Видимо, судья осознал последствия своей выходки, лишь только эти слова сорвались у него с языка. Но слово, как известно, не воробей… В итоге Льюкер вышел на свободу, как и обещал.
— Какая же связь между ним и Морисом Сетоном? Не могу представить других двух столь же далеких друг от друга людей…
— Именно это я и надеюсь выяснить, — ответил Дэлглиш.
2
Дэлглиш шел по Сохо в направлении клуба «Кортес». Все еще пребывая в благостном настроении, созданном чистыми просторами Суффолка, он находил здешние улицы-каньоны, даже при их дневном безлюдье, тоскливее обычного. Странно, что когда-то ему нравилось бывать в этом районе. Теперь даже месячного отсутствия было достаточно, чтобы на каждом шагу морщить нос и закатывать глаза. Все дело в настроении, потому что район мог предоставить что угодно кому угодно, обеспечить за деньги удовлетворение любых потребностей, имелись бы деньги. Каждый находит здесь то, что хочет: кто — приятное место, чтобы утолить голод; кто — космополитический вертеп на задворках Пиккадилли со своей собственной загадочной жизнью; кто — одно из лучших в Лондоне мест для покупок еды; кто — самый отвратительный в Европе, грязный рассадник преступности. Даже журналисты, пишущие о путешествиях, в силу этой неопределенности не могут решить, как относиться к Сохо. Минуя стриптиз-клубы, замусоренные лестницы в подвалы, не глядя на силуэты скучающих девиц в окнах верхних этажей, Дэлглиш думал о том, что у любого, ежедневно бывающего на этих уродливых улицах, возникает желание провести остаток жизни в монастыре, причем не от сексуального отвращения, а от невыносимой скуки, одинаковости, безрадостности похоти.
Клуб «Кортес» был не хуже и не лучше заведений по соседству. Снаружи были вывешены обычные фотографии, разглядываемые с нарочитым отсутствием интереса неизбежной тоскливой группой мужчин средних лет. Заведение еще не открылось, но дверь поддалась толчку. В маленьком киоске при входе было пусто. Дэлглиш спустился вниз по узкой лестнице, застеленной неряшливым красным ковром, и раздвинул занавеску из бусин, отделявшую ресторан от прохода.
Все осталось таким, как он запомнил. Клуб «Кортес», как и его владелец, обладал завидной способностью к выживанию. Кое-что, впрочем, изменилось к лучшему, хотя дневной свет обнажал безвкусность псевдоиспанского декора и засаленность стен. Столики, такие маленькие, что за ними могло поместиться всего по одному посетителю, были расставлены очень тесно. Впрочем, сюда приходили не для семейных обедов и вообще не для того, чтобы поесть.
У дальней стены ресторана располагалась маленькая сцена с единственным стулом и тростниковой ширмой. Слева от сцены стояло пианино, заваленное сверху писчей бумагой. Худой молодой человек в брюках и свитере, не садясь, наигрывал левой рукой мелодию, а правой записывал ноты. Несмотря на позу и на скучающий вид, он был полностью поглощен своим занятием. Бросив взгляд на Дэлглиша, продолжил монотонное тыканье пальцем в клавиши.
Кроме него, в зале находился выходец из Западной Африки, без всякого усердия возивший шваброй по полу.
— Мы пока не открылись, сэр, — тихо сообщил он. — Начало обслуживания в шесть тридцать.
— Меня не надо обслуживать, благодарю. Мистер Льюкер на месте?
— Пойду узнаю, сэр.
— Сделайте одолжение. Еще я хотел бы повидать мисс Кумбс.
— Не уверен, что она тут.
— Думаю, вы ее найдете. Будьте добры, передайте, что с ней хочет потолковать Адам Дэлглиш.
Африканец исчез. Пианист продолжал импровизировать, не поднимая головы. Адам уселся за столик у самой двери и приготовился скучать десять минут — столько, как он рассудил, заставит его прождать Льюкер. Это время он решил посвятить размышлениям о человеке наверху.
Льюкер заявил, что убьет своего партнера, — и убил. Сказал, что избежит виселицы, — и избежал. Поскольку он вряд ли мог рассчитывать на сообщничество судьи Бротуика, его предсказание демонстрировало либо необычайное предвидение, либо поразительную веру в свою удачу. С тех пор вокруг того процесса возникали многочисленные истории, но отрекаться от них было не в его правилах. Он был известен и принят в кругах профессиональных преступников, но сам к ним не принадлежал. Благодаря им пользовался благоговейным уважением среди людей, понимавших цену риска для того, кто одним непоправимым поступком вырвался за все пределы. Любого, кто хотя бы приближается к такой черте, даже не переходя ее, окружает суеверный страх. Дэлглиш с раздражением отмечал, что этот страх настигает даже полицию. Полицейским было трудно поверить, что Льюкер, совершивший убийство с целью сведения личных счетов, доволен тем, что управляет сетью второсортных ночных клубов, не замахиваясь на большее. От него ожидали более вопиющих злодеяний, чем нарушение законов о лицензировании, жульничество с подоходным налогом и предоставление эротических услуг среднего уровня возмутительности понурой клиентуре, норовящей расплатиться за сомнительное удовольствие казенными средствами. Однако если у него и имелись другие занятия, пока что о них ничего не было известно. Возможно, там попросту нечего было знать. Вероятно, пределом его устремлений действительно являлась полуреспектабельная зажиточность, фальшивая репутация, свобода жизни на ничейной земле между двумя мирами.
Ровно через десять минут африканец вернулся с сообщением, что Льюкер ждет Дэлглиша. Тот сам поднялся на два этажа и вошел в большой кабинет, из которого Льюкер управлял не только «Кортесом», но и остальными своими клубами. Здесь было душно, мебели многовато, вентиляция оставляла желать лучшего. Посередине громоздился письменный стол, у одной стены стоял картотечный шкаф, слева от газового камина помещался сейф, а также диван, телевизор и три кресла. В углу находился маленький умывальник. Комната задумывалась одновременно как кабинет и гостиная, но толком не была ни тем ни другим. Дэлглиша ждали трое: сам Льюкер, его главный подручный в «Кортесе» Сид Мартелли и Лили Кумбс. Сид, засучив рукава, грел себе на кольце сбоку камина блюдечко молока со своим обычным выражением на лице — смирения с несчастьем. Мисс Кумбс, уже в черном вечернем платье, покрывала лаком ногти, устроившись перед камином на пуфе. При виде Дэлглиша она помахала ему рукой и широко, беззаботно улыбнулась. Он подумал, что в рукописи, кто бы ни являлся ее автором, она была описана достоверно. Адам не обнаруживал в ней намека на кровь русской аристократки, что вряд ли должно было удивлять, поскольку он знал, что зачатие Лили произошло не восточнее Уайтчепел-роуд. Она была здоровой на вид блондинкой с сильными зубами и толстой бледной кожей, успешно противостоявшей возрасту, лет сорока. За пять лет, с тех пор как Дэлглиш увидел ее впервые, она совсем не изменилась. Оставалось предположить, что и в следующие пять лет изменений не произойдет.