Филис Каст – Избранная луной (страница 35)
Вышедшая из тумана девушка без конца испуганно оглядывалась назад и потому не сразу заметила Мари. Наконец увидев ее на земле, с телом матери, она застыла как вкопанная, вытаращив глаза.
– О нет! Неужели это Леда? Быть того не может!
Гнев, искренний и праведный, был для Мари куда терпимее, чем сочувствие.
– Что ты здесь делаешь, Зора?
Девушка подалась вперед, не отрывая взгляда от застывшего, бледного лица Леды.
– О Мать-Земля! Она умерла? О нет, нет! – Лицо Зоры перекосилось от ужаса и недоумения; она склонилась над Ледой, глядя на нее одну и будто не замечая Мари.
Внутри у Мари что-то оборвалось. Рука, будто по собственной воле, змеей обвилась вокруг запястья Зоры. Та, тихонько вскрикнув, посмотрела Мари в глаза, и то, что она прочла в них, заставило ее отпрянуть.
Мари сжала руку Зоры, нарочно вывернула ее, чтобы причинить боль.
– Отвечай на мой вопрос, Зора. Что ты здесь делаешь?
– Я… я… Леду искала, конечно, – сказала Зора, пытаясь напустить на себя привычную надменность. – Я же ее ученица, и солнце вот-вот зайдет.
– Нет у нее больше учениц. Уходи. – Мари оттолкнула Зору, выпустив ее руку.
Та покачнулась, но устояла на ногах и, понизив голос почти до шепота, спросила:
– Как же это случилось, Мари?
Мари глянула на Зору в упор.
– Ты бросила ее умирать, и она умерла.
Зора заморгала.
– Что ты несешь? Не бросала я ее умирать!
– Не ври! – в гневе обрушилась на Зору Мари. – Я была рядом. Я все видела. Когда Псобратья пришли на Поляну, ты подозвала к себе мужчин, закричала: спасите меня! И вы удрали, все вместе, а маму оставили умирать! – Мари кипела от ярости, с губ слетала слюна.
– Но я думала, она тоже бросится бежать! Я не предполагала, что с ней что-то случится. Откуда я знала? – В голосе Зоры слышалось отчаяние. – Леда нужна Клану, нужна мне!
– Это тебе-то нужна Леда? – Мари помотала головой. – Зора, ты самовлюбленная дрянь. И никто тебе ничего на блюдечке не поднесет, тем более теперь, когда моя мама умерла.
Зора приосанилась, задрала подбородок.
– Тебе сейчас больно, я все понимаю. И постараюсь забыть твои слова.
– Нет уж! – шикнула Мари. – Не вздумай забыть мои слова! Помни их, всегда помни и держись от меня подальше!
– Но кто теперь будет омывать Клан от ночной лихорадки? Сегодня третья ночь! И кто будет меня учить?
– Сама разберешься. – Мари презрительно отвернулась и попыталась поднять Леду. Зажмурила на миг глаза и, собрав все силы, попробовала встать.
Ей это почти удалось, но усталость взяла свое. Мари уронила бы Леду, но Зора вдруг выступила вперед, подхватила ее, взвалив Мари на плечо.
Мари подняла голову, посмотрела в серые глаза Зоры.
– Давай помогу донести твою маму до дома. И похоронить помогу, – кротко сказала Зора.
– А где же твоя свита? – Мари тоже говорила тихо, но слова сочились ядом.
Зора не ожидала вопроса, но отвечала с ходу, невозмутимо:
– Скоро стемнеет. Я не подпускаю близко мужчин на третью ночь после захода солнца – если только… – Взгляд ее упал на Леду, и она запнулась.
– Если только мама не омоет их от ночной лихорадки. Вот что ты хотела сказать?
Зора расправила плечи.
– Да, это я и хотела сказать. Чтобы подпускать к себе мужчин с ночной лихорадкой, надо быть еще безумнее, чем они.
– Значит, привыкай к безумию или к одиноким вечерам – без мамы никто не поможет ни тебе, ни им. – Мари попыталась пройти мимо Зоры, но та преградила ей путь.
– Я же сказала, я помогу тебе похоронить Леду.
– Ты не помочь мне хочешь, а использовать меня. Я понимаю, в чем разница. Уйди с дороги.
– Мари, ты умеешь призывать луну, Леда говорила. Ты должна мне помочь. И всем нам, Клану. Ты – все, что осталось после Леды.
Мари прищурилась:
– Слушай внимательно, что я тебе скажу. Мне все равно, что будет с тобой. Все равно, что будет с Кланом. Вы использовали маму, пока не вычерпали ее до дна – и бросили. Со мной этот номер не пройдет. Не ищи меня. Не ходи за мной. Оставь. Меня. В покое. – Мари шагнула вперед и, задев Зору плечом, столкнула с тропы.
– Мари! Подожди! Не бросай меня здесь одну! Уже темнеет! – крикнула Зора ей вслед.
Мари сказала, не обернувшись:
– Зора, будешь за мной ходить – убью!
На случай, если Зора вдруг увязалась следом, Мари выбрала окольный путь до дома, извилистый, как лабиринт – долгие годы ее мать, бабка и прабабка совершенствовали его, оберегая свое жилище и его обитательниц, Жриц Луны. Мари беспокоилась о Ригеле – выдержит ли он ее долгое отсутствие? На подходе к дому она прижала к себе мать с новой, отчаянной силой.
Наконец Мари очутилась у входа в нору. Держа на руках Леду, взглянула на вырезанное изображение Богини, защитницы дома.
Богиня, как всегда, молчала.
– Ты всего лишь красивая безделушка. Точь-в-точь как мои рисунки. – Мари тряхнула головой, и, толкнув плечом дверь, ввалилась в нору.
Ригель ждал у порога, там же, где Мари оставила его много часов назад. С небывалой для столь юного существа серьезностью он подошел к Мари, поднялся на задние лапы, понюхал Леду и вновь опустился на все четыре лапы и поник головой, излучая волны скорби.
– Понимаю, мой милый, все понимаю. Но сначала надо похоронить маму, а потом будем горевать.
Опасаясь, что если она положит Леду, то уже больше не поднимет, Мари зашла в нору, не снимая ноши с плеч, и среди садовых инструментов, которые мать всегда держала в образцовом порядке, отыскала лопату. Затем вместе с Ригелем тихонько вышла из дома и медленно двинулась по извилистой тропе сквозь ежевичник, в сторону их заветной лужайки.
Там Мари встала на колени и бережно уложила Леду на мягкую траву – руки на груди, голова слегка набок, будто спит.
Мари приблизилась к изваянию Великой Матери. Эта статуя была, пожалуй, самой красивой и ухоженной в лесу. Дивный лик из обсидиана цвета безлунного ночного неба, волосы из пышного ярко-зеленого папоротника, покров из густого мягкого мха.
Мари не заглядывалась на статую, а взяла в руки лопату и, присмотрев место прямо у ног Матери-Земли, принялась за работу.
Ригель тут же очутился рядом. Он помогал Мари: рыл лапами влажную, благодатную землю, легко, но без обычной щенячьей радости. Он был так же тих и серьезен, как Мари. Оба трудились, пока не ослабели от усталости; передохнули – и снова за дело.
Наконец, когда могила стала достаточно глубокой, Мари вернулась к телу Леды, и склонилась над ней. Щенок терся рядом. Мари коснулась маминого лица.
– Она совсем холодная, Ригель. Поэтому надо ее зарыть в землю. Мама сама бы этого хотела. А особенно хотела бы лежать рядом со своей любимой статуей Матери-Земли.
Ригель тихонько подвывал, тычась в Леду носом, будто пытаясь ее разбудить.
– Она уже не проснется, – сказала Мари даже не щенку, а себе самой. – Мама уснула. Навеки.
Мари нагнулась, поцеловала Леду в лоб и в последний раз в жизни взяла на руки. Пошатываясь, отнесла ее к яме и бережно-бережно опустила. Подошла к статуе Богини, сорвала несколько узорных, кружевных листьев папоротника, прикрыла ими мамино лицо и стала забрасывать яму землей.
Завершив работу, Мари села возле свежего холмика и прижала к сырой земле ладони. Ригель пристроился рядом, не спуская с нее глаз.
Мари откашлялась, подняла взгляд к лику Матери-Земли:
– Мать-Земля, прими Леду, Жрицу Клана плетельщиков, мою маму, моего лучшего друга. Она любила тебя и верила в тебя, и я принесла ее сюда – пусть она покоится с тобой рядом. Мама рассказывала, как ты с ней говорила – твой голос слышался ей в шуме ветра и дождя, деревьев и папоротников, даже в песне ручья. Верю, что ты забрала ее к себе, потому что очень ее любишь. Я тебя не виню. Я тоже хотела, чтобы она была со мной рядом. Я и с-сейчас хочу, чтобы она была рядом со м-мной. М-молю тебя, позаботься о ней.
Тут Мари совсем потеряла голос. Сумерки окутали лес, серое небо разверзлось и заплакало дождем, и струи мешались со слезами Мари, пока она сидела над могилой матери, уткнувшись в мягкий теплый загривок Ригеля. Наконец, целиком отдавшись боли утраты, Мари зарыдала в голос, оплакивая любимую маму, а Ригель, тоже дав волю своей печали, завыл, глядя в ночное небо.