Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 99)

Я облокотилась о парапет, глядела в сторону Франции и ждала.

— Ханна, мы с этой женщиной все обсудили и договорились. Больше я не буду с нею видеться, — заговорил Дэниел. — Я заплатил ей часть денег в качестве отступного. Когда я начну работать самостоятельно, я заплачу ей еще. И тогда я больше не увижу ни ее, ни ребенка.

Я молча кивнула.

— Она освободила меня от всех обязательств. Хозяева, у которых она служит, хотят взять ребенка и воспитать, как своего внука. Они мне так и сказали. Эта женщина понимает свое положение. Она не алчная. Она не станет искать встреч со мной и требовать от меня чего-то еще. Правда, ребенок будет расти без отца. Он меня даже не запомнит.

Дэниел ждал моих слов. Я по-прежнему молчала.

— Она молода и… — Он замолчал, подыскивая слово, которое не было бы обидным для моих ушей. — Привлекательна. Я почти уверен, что потом она выйдет замуж и полностью забудет меня, как я забыл ее.

По-видимому, Дэниел считал свои слова вполне убедительными.

— Ханна, я не вижу причин, почему мы с тобой должны жить врозь. Ты же слышала: я ей ничего не обещал. Она не имеет ко мне никаких претензий. Я — целиком твой.

— Нет, — сказала я, поворачиваясь к нему лицом. — Я освобождаю тебя, Дэниел. Мне не нужен муж. Мне вообще не нужен мужчина. Мне нет дела до твоих договоренностей с той женщиной. Я к тебе не вернусь. Эта часть моей жизни завершилась.

— Но ведь ты — моя законная жена, — сказал он. — Мы поженились по законам страны и перед взором Бога.

— Не нашего Бога! — отмахнулась я. — Не нашего Бога, и потому все эти клятвы ничего не значат.

— Твой отец прочел над нами еврейские молитвы.

— Дэниел! — воскликнула я, удивляясь его упрямству. — Неужели ты не понял? Наши родители цепляются за наследие, которого уже сами не знают. Отец путался в словах, а твоя мать ничего не могла ему подсказать. У нас не было ни раввина, ни синагоги. Даже двух свидетелей не было. Нас могла связать только наша вера друг в друга. Я приехала к тебе с такой верой, а ты встретил меня ложью. Даже тогда, на палубе, когда я думала, что ты обезумел от желания ко мне, ты знал, что у тебя есть другая женщина и ребенок от нее. Бог тут ни при чем. Не Он меня обманул, а ты.

Лицо Дэниела стало серым.

— Ты рассуждаешь, как алхимик, — сказал он. — Мы ведь принесли связующие клятвы.

— Связующие клятвы приносят свободные люди. А ты не был свободен, — резко возразила я.

— Твоя логика доведет тебя до безумия, — выдохнул он. — Ладно, давай забудем про все эти свадебные ритуалы. Я сейчас прошу тебя быть моей женой. Прошу простить меня и любить, как любит женщина. Я не хочу, чтобы ты меня препарировала, словно ученый. Люби меня сердцем, а не разумом.

— Нет, Дэниел. Так у меня не получится. Голова и сердце у меня неразделимы. Я не разрежу себя по кусочкам, чтобы сердце слепо тянулось к тебе, не слушая голову. Чего бы мне ни стоило мое решение, я его принимаю, как цельная женщина. Мне оно дорого стоит, но я заплачу всю цену. И к тебе, в тот дом, я не вернусь.

— Если дело в моей матери и сестрах… — начал он.

— Успокойся, Дэниел. Они такие, какие есть. Да, они мне не нравятся, но, если бы ты был мне верен, я бы сумела с ними ужиться. А без любви все впустую.

— И что ж ты собираешься делать? — с отчаянием в голосе спросил он.

— Пока мы с отцом будем жить здесь, а когда времена изменятся, вернемся в Англию.

— Ты хочешь сказать, когда ложная принцесса усядется на престоле, а изменник, которого ты до сих пор любишь, выйдет из Тауэра, — с упреком бросил он мне.

— Что бы со мной ни случилось, тебя это уже не будет касаться, — ответила я. — А теперь мне пора.

Дэниел коснулся моей руки. Его рука была очень горячей; я ощущала это даже через рукав.

— Ханна, я люблю тебя. Не видеть тебя для меня равносильно смерти, — признался он.

Я посмотрела на него не так, как женщине положено смотреть на мужа. Я ощущала себя прежней Ханной, не хватало лишь мальчишеского одеяния.

— Дэниел, во всем, что случилось, виноват ты и больше никто, — сказала я, не пытаясь утешать его хотя бы словами. — Я не из тех женщин, с которыми можно играть. Ты меня обманул, и потому я вырвала любовь к тебе из сердца и разума. И ничто… слышишь, ничто ее не восстановит. Отныне и навсегда ты для меня — чужой человек. Иди своей дорогой, а я пойду своей. Это вопрос решенный.

Я услышала его сдавленные рыдания. Затем он повернулся и опрометью бросился вниз по ступеням. Я вернулась в наш домик, поднялась наверх, вошла в свою тесную спальню, где еще недавно наслаждалась одиночеством, повалилась на кровать, накрылась подушкой и беззвучно заплакала о потерянной любви.

Больше у нас с Дэниелом не было разговоров наедине. Мы вообще больше не говорили, хотя я часто видела его по воскресеньям в церкви. Он аккуратно раскрывал служебник и повторял молитвы, скрупулезно соблюдая все требования мессы. Он пристально следил за священником, возносящим святые дары. Его мать и сестры иногда поглядывали на меня. В одно из воскресений я заметила на их скамье белокурую молодую женщину с миловидным, но довольно пустым лицом. У нее на коленях лежал малыш. Я сразу догадалась, что это и есть та самая женщина. Должна быть, мать Дэниела решила, что ее внуку пора посещать воскресные мессы.

Я сразу же отвернулась от их любопытных взглядов, и тут на меня нахлынуло ощущение, которого я не испытывала несколько лет. Перед глазами все поплыло. Я впилась руками в гладкое, отполированное временем дерево скамьи и стала ждать, когда это ощущение погаснет. Но оно становилось все сильнее. У меня начиналось видение.

Сейчас я бы отдала что угодно, только бы его прекратить. Достаточно того, что в церкви на меня и так косо смотрят. А тут еще эта юная мамаша со своим чадом. Но мои видения всегда были неуправляемыми… Со стороны крестной решетки наползали темные облака. Они заслонили священника, стрельчатые окна, свечи и все пространство церкви. Я еще сильнее вцепилась в скамейку. Должно быть, у меня побелели костяшки пальцев, однако я ничего уже не видела. Помню, я опустилась на колени, и меня обступила густая тьма.

В ушах звенели звуки битвы. Кто-то кричал: «Только не мой ребенок! Возьми его! Возьми его!» Я слышала свой голос: «Я не могу его взять». И снова невидимая мне женщина умоляла: «Возьми его! Возьми его!» Потом раздался грохот, словно в лесу начали падать деревья. Куда-то неслись лошади. Кричали люди. Я чувствовала опасность. Жуткую опасность. Мне хотелось бежать, но бежать было некуда, и я только кричала от страха.

— Ну, вот ты и пришла в себя, — услышала я заботливый голос Дэниела.

Открыв глаза, я увидела, что нахожусь в его руках, а вокруг светит осеннее, но еще теплое солнце. Не было никакой тьмы, никакого ужаса. В неведомом лесу не падали деревья, а по булыжникам не стучали конские копыта.

— Я потеряла сознание. Я что-нибудь говорила?

— Ты несколько раз повторила: «Я не могу его взять», — ответил он. — Ханна, у тебя было видение?

Я кивнула. Мне сейчас нужно было сесть и отодвинуться от него, но вместо этого я уткнулась ему в плечо и наслаждалась знакомым, соблазнительным чувством безопасности, какое часто испытывала рядом с ним.

— Это было предупреждение? — допытывался он.

— Это было что-то ужасное. Жуткое ощущение. Непонятный ужас. Я даже не понимаю, с чем он связан. Я ничего не видела. Только ощущала.

— А я думал, ты утратила этот дар, — сказал он.

— Как видишь, нет. Но мне от него никакой радости.

— Успокойся. — Его голос был полон искренней тревоги за меня.

Потом он повернулся в сторону и сказал:

— Я отведу ее домой. Расходитесь. Ей не нужна никакая помощь.

Я мгновенно сообразила, что за спиной Дэниела стоит небольшая толпа людей. Им было интересно поглазеть на женщину, которая в церкви вдруг испустила крик и лишилась чувств.

— Она — ясновидящая, — сказал кто-то в толпе. — Блаженная. Служила у королевы в шутихах.

— Что ж она свое будущее не увидела? — насмешливо спросил другой голос.

Дальше последовала грубая шутка, что только блаженная может приехать из Англии, выйти замуж и через три месяца сбежать от мужа.

Дэниел густо покраснел от гнева. Я попыталась сесть. Его рука крепче сжала мне плечи.

— Не волнуйся. Я провожу тебя домой, а там сделаю кровопускание. Ты же вся горишь.

— Не надо никаких кровопусканий, — сразу же возразила я. — И вообще, не надо суетиться.

Ко мне подошел отец.

— Ты сможешь идти, если мы поведем тебя вдвоем? — спросил он. — Если нет, мы раздобудем носилки.

— Я вполне могу идти. Не надо носилок. Со мной ничего особенного не случилось.

Отец с Дэниелом помогли мне встать. Мы свернули в улочку, которая вела к нашему дому. На углу я увидела нескольких женщин, которые чего-то ждали. Это были мать Дэниела, три его сестры и мать его ребенка. Мы с нею смотрели друг на друга, сравнивая, оценивая и делая выводы. Надо сказать, выводы были не в мою пользу. Наверное, Дэниелу стоило жениться на этой широкобедрой, розовощекой, белокурой женщине, налитой, словно персик. У нее были яркие губы, широкое простодушное лицо и немного выпученные голубые глаза. В отличие от родни Дэниела, она смотрела на меня без ненависти и презрения. Она даже улыбнулась мне, немного виновато и с какой-то надеждой. Ребенок у нее на руках действительно был настоящим еврейским ребенком: темноволосым, темноглазым, смуглокожим, со спокойным лицом. Даже если бы миссис Карпентер и не выдала мне тайну Дэниела, я сразу догадалась бы, что это его сын.