Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 98)

Отец молчал. Наверное, раздумывал над моими словами. И вдруг я увидела его глазами других людей — немолодого, усталого человека, который теперь вынужден покидать дом, где успел прижиться.

— А в чем ты будешь ходить? — наконец спросил он.

Я чуть не засмеялась. Это в детстве я мечтала о красивых нарядах. Сейчас одежда очень мало значила для меня. Но я поняла: для него мой облик значил очень много. Ему было важно, что у него есть дочь, чей облик вполне соответствует установившимся представлениям. Он больше не хотел видеть меня мальчишкой; тем более что теперь это дало бы немало пищи для сплетен.

— Если хочешь, я буду ходить в платье, — сказала я, чтобы его успокоить. — Но женские туфли на каблуках я больше не надену. И работать я буду в привычной одежде.

— А как же твое обручальное кольцо? — вздохнул он. — Ты ведь не станешь отрицать свое замужество.

— Кольцо я сниму и уберу подальше. Женитьба не мешала Дэниелу навещать свою любовницу.

— Но ведь он — твой муж.

— Который обманул меня еще до женитьбы. Отец, я не могу тебя заставлять. Но и ты не должен заставлять меня жить с обманщиком и предателем. Либо мы уедем из их дома, либо оставайся, а я сегодня же вернусь в Англию.

Отцу было легко с книгами и манускриптами, но в житейских делах он был почти беспомощен. Его страшила необходимость перебираться на новое место.

— Дитя, я так радовался, что у тебя хороший муж, который тебя любит. Я думал, ты здесь будешь счастлива.

Я сцепила зубы, чтобы не дать пролиться слезам. Пусть отец не думает, что я уподоблюсь множеству других женщин, похнычу и прощу. Возможно, он и считал, что все еще можно исправить.

— Не надо мне такого счастья, — сказала я.

Печатный станок — не сундук, который можно быстро перетащить с место на место. Нам вновь пришлось разбирать его по частям и увязывать в тряпки. Я взяла с собой лишь новые платья и белье. У отца одежды было еще меньше. Но зато нам требовалось переместить кипы книг и манускриптов, чистую бумагу, бочки с типографской краской, корзины с нитками для переплетов. Целую неделю нанятые нами люди перевозили на тележках наше имущество из дома Карпентеров в наше новое жилище. Но тяжелее всего нам с отцом было садиться за стол вместе с сестрами Дэниела. Мы ели молча, а они смотрели на меня с ужасом и презрением. Миссис Карпентер буквально швыряла нам тарелки, словно кормила не людей, а бродячих собак.

Все эти дни Дэниел ночевал в доме своего наставника, а домой приходил, только чтобы сменить одежду. Когда он появлялся, я старалась не встречаться с ним, находя себе какое-нибудь занятие, благо их было предостаточно. Он не пытался спорить со мной и не уговаривал остаться. Все это доказывало мне, что, расставаясь с ним, я поступаю правильно. Если бы он действительно меня любил, то не раз попросил бы остаться. Похоже, все его свободолюбивые рассуждения и бунт против вековых традиций были навеяны жизнью в Италии. Я мысленно усмехалась, вспоминая его письмо из Падуи и разговоры на палубе корабля. Я тогда и представить не могла, какая жизнь на самом деле ждет меня в Кале. Оказалось, его гордость и упрямство никуда не делись.

Я нашла нам с отцом домик у южных городских ворот — идеальное место для торговли книгами. Путники, отправлявшиеся во Францию, получали последний шанс купить у нас книги на родном языке. Те, кому требовались карты и советы насчет путешествий по Франции и Испанским Нидерландам, могли найти у нас то и другое. Имелись у нас и книжки с рассказами путешественников. Зачастую они изобиловали выдумками и небылицами, зато могли служить неплохим развлечением в пути. У отца в Кале сложилась репутация уважаемого книготорговца, и переезд не лишил его постоянных заказчиков. В солнечные дни он выносил стул на улицу и просто сидел, наслаждаясь теплой погодой. Я работала за двоих, набирая книги и вращая рукоятку печатного станка. Зато теперь никто не бранил меня за пятна на переднике.

Многие годы отец работал без отдыха. Я видела, насколько он устал. Переезд в Кале, а затем и мой распавшийся брак подточили его силы. Я радовалась, что сейчас он мог отдохнуть. Я вдруг поняла, насколько сама устала от домашних дел в доме Карпентеров. Теперь я с удовольствием вспоминала прежние навыки: снова училась читать фразы задом наперед и на глаз определять количество типографской краски, чтобы отпечаток получался ярким и без грязных краев.

Поначалу отец сильно переживал за мое будущее. Но видя, что я всерьез унаследовала его любовь к книгам и печатному ремеслу, постепенно успокоился. Он чувствовал: даже если вдруг завтра умрет, я сумею заработать себе на пропитание. Тем не менее он постоянно говорил мне:

— Querida, нам нужно откладывать деньги. У тебя должны быть хотя бы скромные сбережения.

Осень 1556 года

Первый месяц нашей жизни на новом месте я просто упивалась свободой, появившейся у меня после бегства из дома Карпентеров. Несколько раз я встречала мать Дэниела и двух его сестер на рынке и на рыбном причале. Миссис Карпентер вела себя так, будто меня не видит. Девчонки, наоборот, подталкивали одна другую и глазели на меня, как на прокаженную, к которой опасно приближаться. Каждый вечер, ложась спать, я с наслаждением укладывалась в постель, принадлежавшую только мне. Я могла лечь в любой позе, зная, что за стеной никто не сопит и не перешептывается. Я благодарила Бога за свою свободу. Утром я радостно просыпалась, зная, что ни под кого не должна подстраиваться. Я не тратила время на выпечку хлеба. Зачем, если в двух шагах от нас была пекарня, и я приносила оттуда к завтраку еще теплый хлеб? Я почти не занималась обедом — нас с отцом вполне устраивала еда в таверне. Я носила свои удобные сапоги для верховой езды. И самое главное, я делала то, что хотелось мне, не стремясь угодить вечно недовольной свекрови.

Все это время я не видела Дэниела, а где-то к середине второго месяца столкнулась к ним нос к носу, выйдя из церкви. В церкви я обязана была сидеть на самой задней скамье. Мое положение считалось ниже, чем у покинутой жены, — ведь я сама посмела уйти от мужа. Я пребывала в постоянном грехе, избавить от которого меня могло лишь полное покаяние и возвращение к мужу, если он милостиво согласится принять меня обратно. Священник постоянно твердил мне, что я ничем не лучше прелюбодейки. Даже хуже, ибо свой грех я творила сама, а не по чужому побуждению. Священник вручил мне целый список покаянных действий. Их было столько, что мне хватило бы до следующего Рождества. Как и при дворе, я стремилась показать себя усердной прихожанкой. Я по многу часов простаивала в церкви на коленях и всегда посещала мессу. Я повязывала голову черным платком и садилась на самый последний ряд. Там всегда было сумрачно, и потому, выходя на яркий солнечный свет, я всегда щурилась.

В тот день, выйдя из церкви, я буквально налетела на Дэниела.

— Ханна! — воскликнул он, придерживая меня за руку.

— Дэниел?

Мы стояли почти вплотную. Наши глаза встретились. Меня обожгло волной нестерпимого желания. Я знала, что хочу его, а он хочет меня. Но я заставила себя отойти в сторону.

— Прошу прощения, — пробормотала я, опуская глаза.

— Постой, не уходи, — умоляюще произнес он. — Как ты? Как твой отец?

Я невольно рассмеялась. Разумеется, он знал ответы на оба вопроса. Семейство Карпентеров у нас не появлялось. Зато у них наверняка имелись добровольные шпионы среди наших соседей, и потому миссис Карпентер и ее дочери точно знали, какую страницу какой книги я сейчас печатаю и чем мы с отцом питались вчера или позавчера.

— У нас все хорошо, — сказала я. — Надеюсь, у тебя тоже.

— Я очень по тебе скучаю, — признался Дэниел, стремясь меня удержать. — Все это время мне хотелось обстоятельно с тобой поговорить.

Я понимала: надо поскорее уйти, пока он не вовлек меня в разговор, пока во мне опять не проснулись злость, досада и ревность. Я не хотела испытывать к нему никаких чувств: ни желания, ни презрения. Я намеревалась быть с ним вежливо-холодной и потому молча повернулась и пошла прочь.

Дэниел быстро догнал меня и взял за руку.

— Ханна, мы не должны жить порознь. Это никуда не годится.

— Дэниел, нам вообще не стоило жениться. Никуда не годится наш брак, а не мой уход от тебя. А теперь пусти меня.

Он послушно разжал пальцы, но продолжал буравить меня взглядом.

— Сегодня в два часа я к вам приду, — решительно сказал он. — И мы поговорим наедине. Если тебя не будет, я дождусь твоего возвращения. Я не могу оставлять все, как есть. Ханна, я имею право поговорить с тобой.

На крыльце мы были не одни. Кто-то выходил из церкви, кто-то входил в ее сумрачное пространство. Мне вовсе не хотелось привлекать к себе излишнее внимание. В Кале меня и так за глаза называли сбежавшей женой.

— Ладно, в два часа, — сказала я и, сделав легкий реверанс, начала спускаться.

Мне навстречу поднимались миссис Карпентер и сестры Дэниела. Увидев меня, они спешно приподняли подолы платьев, чтобы не запачкаться о те плиты, по которым я прошла.

— Доброе утро, миссис Карпентер, — вспомнив придворную учтивость, сказала я. — Доброе утро, девочки. — Спустившись вниз и отойдя на достаточное расстояние, я добавила: — И да сгноит вас Господь.

Дэниел пришел ровно в два часа. Мы вышли из дома и, как тогда, поднялись на парапет. Только теперь перед нами простирался не морской простор, а прилегающие к Кале земли, за которыми начиналась Франция. Городу было тесно в крепостных стенах. Английское население росло, и дома начали строить уже за стенами. Если бы французы вздумали на нас напасть, владельцам этих красивых домиков все равно пришлось бы искать защиту внутри крепостных стен. Но напасть на Кале было не так-то просто. При угрозе нападения защитники города открыли бы шлюзы, и морская вода хлынула бы в каналы, создав преграду для неприятеля. Кале защищали восемь крупных фортов, земляные валы и прочие хитроумные оборонительные сооружения. Но даже если бы французы и прорвались через них, оставался собственно город Кале и его мощные городские стены. Двести лет назад англичане целых одиннадцать месяцев осаждали Кале, и горожане сдались, только когда в городе стало совсем нечего есть. Разрушить эти стены было невозможно. Кале был городом-крепостью, не приступной ни с суши, ни с моря.