Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 101)

— Ханна, не надо отказываться от помощи, — с мягким укором сказал Дэниел. — Тебя на все не хватит. А сиделка обучена оказывать помощь больным. И, конечно же, я тоже буду помогать, просишь ты об этом или нет. Сейчас ты противишься, но потом, думаю, признаешь, что моя помощь была нелишней. Я всегда относился и буду относиться к тебе по-доброму.

Я лишь кивнула, поскольку боялась заплакать. Когда Дэниел ушел, я еще некоторое время провела в пустой лавочке. Потом, успокоившись, поднялась к отцу, взяла еврейскую Библию и стала читать ему вслух.

Дэниел оказался прав: мой отец быстро угасал. Верный своему обещанию, Дэниел нашел для него ночную сиделку, чтобы отец ни на минуту не оставался один, чтобы рядом с его постелью всегда горела свеча и он слышал слова, близкие его сердцу. Сиделкой оказалась плотная, коренастая французская девушка по имени Мари. Она происходила из крестьянской семьи, но ее родители отличались набожностью, и потому Мари знала наизусть все псалмы. Она была уроженкой французской провинции Иль-де-Франс, что отражалось на мягкости и плавности ее речи. Отец засыпал под баюкающие звуки ее негромкого голоса, а Мари продолжала без устали читать псалмы, чтобы не заснуть самой. Я наняла молодого парня, который торговал книгами, пока я сидела возле отца и что-нибудь читала ему на еврейском языке.

В апреле, роясь среди отцовских сокровищ, я случайно нашла кусок манускрипта с еврейскими молитвами за усопших. Отец же не усмотрел в этом никакой случайности и, когда я принесла ему находку, встретил манускрипт одобрительной улыбкой. Я принялась было возражать, но он взмахнул ослабевшей рукой, прося меня замолчать.

— Да, дорогая, мой час совсем близок, — только и сказал он. — Обещай мне, что с тобой все будет благополучно.

Я молча кивнула, отложила молитвенник и встала на колени перед отцовской постелью. Он привычным жестом коснулся моей макушки, даруя отцовское благословение.

— Не тревожься за меня, — сказала я отцу. — Я не пропаду. У меня есть лавочка. Я буду печатать книги и продавать их. Я заработаю себе на жизнь. И Дэниел всегда мне поможет.

Отец кивнул. Он покидал этот мир и не хотел тревожить свою душу советами и возражениями.

— Я благословляю тебя, querida, — почти шепотом произнес он.

— Отец! — всхлипнула я, уткнувшись головой в его одеяло.

— Благословляю тебя, — снова повторил он и закрыл глаза.

Я заставила себя снова сесть и отерла рукавом слезы. Но они продолжали капать, и я почти не видела слов. Потом, устыдившись своей слабости, я еще раз вытерла глаза и стала читать: «Возвеличено и свято будет имя Господне в мире, что сотворил Он волею Своей. И да воздвигнет Он царствие свое в дни вашей жизни и жизни всех колен Израилевых, и да приидет оно вскорости, по молитвам вашим. Аминь».

Ночью, когда сиделка постучалась в дверь моей комнаты, она застала меня одетой и сидящей на постели. Я ждала этого момента и поспешила в комнату отца. Меня поразило его сияющее, улыбающееся лицо, напрочь лишенное страха. Я знала: он сейчас думал о моей матери. Если его вера или вера христиан говорила правду, он радовался, что скоро встретится на небесах со своей любимой женой.

— Сходи за доктором Дэниелом Карпентером, — попросила я Мари.

Та молча накинула плащ и сбежала вниз по ступенькам.

Я села возле кровати и взяла отца за руку. Пульс у него был учащенным. Казалось, я держу не руку человека, а маленькую птичку и чувствую ее тревожно бьющееся сердечко. Вскоре внизу тихо скрипнула дверь. По лестнице поднимались двое. Я подумала, что это Мари, но увидела не сиделку, а мать Дэниела.

— Я не буду мешать, — сказала она. — Но ты не знаешь всего, что надлежит делать в таких случаях.

— Я уже сделала. Я прочитала молитвы.

— Это хорошо, — сказала миссис Карпентер. — Теперь я сделаю все остальное. А ты посмотри и поучись. Пригодится… если не для меня, то для других.

Она тихо подошла к кровати.

— Ну как, мой старый друг? — спросила она. — Я пришла проститься с вами.

Отец молча улыбнулся ей. Миссис Карпентер осторожно приподняла его за плечи и повернула лицом к стене. Потом она села рядом и стала читать над моим умирающим отцом все молитвы, какие помнила.

— Прощай, отец, — прошептала я. — Прощай. Прощай, отец.

Дэниел сдержал свое обещание заботиться обо мне. По закону, все отцовское имущество переходило к его зятю, но Дэниел в тот же день оформил бумагу с отказом от прав в мою пользу. Если не считать книг и манускриптов, отец за свою жизнь не накопил ничего. Мне его нехитрые мужские пожитки были не нужны, и Дэниел куда-то унес их. Мари согласилась пожить со мною еще несколько месяцев, чтобы мне было не так одиноко и спокойнее спалось по ночам. Миссис Карпентер думала, что уж теперь-то я вернусь к мужу. Убедившись в обратном, она нахмурилась, но вслух ничего не сказала.

Миссис Карпентер заказала поминальную мессу. В тот же день, поплотнее закрыв двери и ставни, мы провели поминальный еврейский обряд. Я стала благодарить ее, но она лишь махнула рукой:

— Мы обязаны помнить и соблюдать обычаи нашего народа. Забыть их — все равно что забыть самих себя. Твой отец был великим еврейским ученым. Он сумел сохранить книги, которые считались забытыми и потерянными. Если бы не такие люди, как он, мы не знали бы молитв наших предков. Теперь ты видела, как надо проводить обряд. Ты научишь этому своих детей, и наши обычаи не умрут вместе с нами.

— Со временем их все равно придется забыть, — сказала я.

— Это почему? — удивилась она. — Наши предки помнили Сион, живя в Двуречье. Вот и мы помним Сион возле стен Кале. Почему это мы должны забывать наше наследие?

Я не хотела с нею спорить, особенно в такой день. Ни христианская месса, ни еврейский обряд не могли восполнить мне потерю отца.

Дэниел не спросил меня, согласна ли я его простить, чтобы мы вновь зажили как муж и жена. Он не спрашивал, тоскую ли я по ласкам и поцелуям, хочу ли я ощутить себя молодой женщиной, или мне привычнее состояние девчонки, сражающейся против всего мира. Дэниел не спросил, ощущаю ли я теперь, после смерти отца, свое чудовищное одиночество и нравится ли мне быть вечно одинокой Ханной. Я отказалась считать себя принадлежащей к избранному народу, я отказалась быть законной женой. И вот судьба наказала меня, лишив столь привычного состояния дочери.

Он ни о чем меня не спрашивал. Я молчала. Мы вежливо простились у порога. Я не знала, пошел ли он к себе домой или завернул к белокурой матери его сына. Я заперла дверь и долго сидела в темноте.

Моя кровь, избалованная жарким испанским солнцем, так и не привыкла к зимним холодам и весенней слякоти. Погода в Кале мало отличалась от лондонской. Без отца мне было еще холоднее. Я зябла, глядя на нескончаемые дожди, сыплющиеся с серых небес. Их влага проникала мне во все жилы и даже в глаза, отчего я часто плакала без всякой причины. Я питалась кое-как, целыми днями обходясь без горячей пищи. Как мальчишка-подмастерье, я ела возле печатного станка, отламывая хлеб и запивая молоком. Я перестала соблюдать постные дни, которых придерживался отец, и вечером пятницы уже не зажигала традиционную свечу. Я не почитала субботу, и субботние дни были для меня такими же рабочими, как и все остальные. Я больше не печатала ученых книг. Теперь из-под моего станка выходили романы, пьесы и стихи, а также сборники веселых историй. Я потеряла свою веру вместе с надеждами на счастье.

День у меня поменялся с ночью: в ночные часы я не смыкала глаз, а днем засыпала за набором. Торговля книгами шла плохо. Среди тревог и неуверенности в завтрашнем дне люди покупали разве что молитвенники. Я продолжала ходить в гавань и расспрашивать о лондонских новостях. Мне хотелось вернуться в Англию и честно рассказать все королеве, надеясь, что она меня простит и вновь возьмет к себе на службу.

Однако новости из Англии были ничуть не светлее небес над головой. Король Филипп наконец-то вернулся к жене, но это принесло ей мало радости. Все говорили, что Филиппу нужны были не ее ласки, а готовность вступить в войну с Францией. Злые языки утверждали, будто бы король посмел привезти в Лондон свою любовницу, и они танцевали на глазах у королевы, вынуждая ее каждый день стоически переносить эту пытку. В довершение ко всему государственный совет вовсе не желал начинать войну с французами, что бесило Филиппа. Таким образом, Мария оказывалась между двух огней.

Я представляла, до чего сейчас одиноко королеве, у которой не осталось друзей. Английский двор снова наводнили испанцы, но теперь тон задавал даже не король, а его любовница. Я представляла, как эти спесивые гранды смеялись над английской неотесанностью и отсутствием изысканных манер. Я была уже готова собраться и отплыть в Лондон, но пассажиры очередного корабля привезли страшные новости. Сожжения еретиков продолжались, и королева не знала к ним никакой пощады. Если бы я вернулась, еще неизвестно, осталась бы я при дворе или в тот же день попала бы в знакомые застенки епископа Боннера.

И потому, невзирая на холод и одиночество, я пока решила остаться в Кале и ждать. Ждать и надеяться, что вскоре я яснее пойму, как мне поступить. Эта мрачная весна не могла продолжаться до бесконечности. Я ждала лета, ждала тепла и почему-то думала, что вместе с теплом ко мне вернется радость и более светлый взгляд на жизнь.