Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 37)

Она никогда не обращалась ко мне за помощью. Зачем? Ведь тогда ее развлечения мгновенно прекратились бы. Она в свои четырнадцать лет уже была шлюхой и шлюхой осталась. Да простит меня Господь, я все это знала и тем не менее надеялась на благотворные перемены. Мне думалось: если я приближу ее к себе, если с ней будут обращаться, как с принцессой, она и станет принцессой. Я по наивности верила, что можно переделать шлюху и превратить ее в принцессу. Нет. Она этого не может и не хочет. Сама увидишь, как она поведет себя в будущем, если найдется другой желающий ее потискать.

Такого выплеска горечи и боли я не ожидала. Не могу сказать, что мне самой было легко от услышанного. Королева повернулась к окну и уперлась лбом в толстое стекло. От ее разгоряченного лица и волос стекло сразу же запотело. За окном все было окрашено в оттенки серого — цвета холодной английской зимы. Серо-стальная Темза, коричневато-серая земля стылого сада, окружавшего дворец, и оловянное небо. В стекле отражалось лицо Марии с плотно сжатыми губами. Гнев и обида на сестру придали ей сил, и они сейчас пульсировали по всему ее телу.

— Ненависть — это грех, — тихо сказала королева. — Я должна освободиться от ненависти. Освободиться от боли, причиненной мне ее матерью. Я должна отречься от Елизаветы.

— Ваше величество, — как можно мягче сказала я.

Она повернулась ко мне.

— Поставь себя на мое место, Ханна. Если я умру бездетной, она наследует трон. Это лживая шлюха станет английской королевой. Она уничтожит и испортит все, что я успею восстановить и построить. Она и так многое попортила в моей жизни. Я была единственной законной принцессой — настоящей радостью для своей матери. А потом, в мгновение ока, я вдруг оказалась в роли Елизаветиной няньки. Мою мать услали от двора и обрекли на смерть. Елизавета — настоящая дочь своей матери. Шлюха, не имеющая ничего святого. Мне необходим сын. Наследник, который преградил бы ей путь к трону. Это мой долг перед Англией, перед моей матерью и перед собой.

— В таком случае вам придется выйти замуж на Филиппа Испанского.

— Да, Ханна. Возможно, он ничем не лучше других мужчин. Но с ним я могу заключить брачный договор, и Филипп его не нарушит. И он, и его отец знают, каково положение дел в Англии. Рядом с таким мужчиной, как он, я смогу быть королевой и женой. У Филиппа есть все: страна, власть, богатство. Он не позарится на Англию и не попытается стать английским королем. Я останусь королевой, я буду ему женой и матерью наследнику.

Она с каким-то особым смыслом произнесла слово «мать», и это меня насторожило. Я вспомнила, как она касалась моей головы. Я вспоминала ее, окруженную деревенскими ребятишками, когда мы ехали в Лондон.

— Ваше величество, в вас говорит не только долг. Вы и сами хотите ребенка, — сказала я.

Она молча взглянула на меня, потом снова отвернулась к окну.

— Да, я двадцать лет мечтаю о своем ребенке, — сказала королева, обращаясь не столько ко мне, сколько к холодному саду. — Потому я так любила моего несчастного брата. Я и Елизавету любила, когда она была совсем маленькой. Возможно, Бог в своей безмерной милости сделает так, что у меня родится сын.

Мария повернулась ко мне.

— Ханна, что говорит твой дар ясновидения? У меня будет свой ребенок? Мой малютка, которого я могу держать на руках и дарить любовь? Который вырастет, сменит меня на престоле и сделает Англию великой державой?

Я сосредоточилась, вслушиваясь и ожидая. Увы, я не ощущала ничего, кроме великого отчаяния и безнадежности. Только это. Я встала на колени и опустила глаза.

— Простите, ваше величество, но мой дар проявляется, когда сочтет нужным. Он не подчиняется моим приказам и не отвечает на мои вопросы. Сейчас я не могу ответить вам ни на этот вопрос, ни на какой-либо другой. Я не знаю, будет ли у вас ребенок.

— Ну, что ж, тогда выслушай мои предсказания, — мрачным тоном предложила она. — Вот что я тебе скажу. Я выйду замуж за Филиппа Испанского без любви, без желания, зато с четким пониманием того, в чем нуждается Англия. Он даст нам богатство и силу Испании, он сделает Англию частью своей империи, а это нам очень и очень необходимо. Филипп поможет мне восстановить истинное благочестие и подарит мне сына — законного наследника английского престола, в происхождении которого у людей не будет никаких сомнений.

Она помолчала.

— А теперь скажи «аминь».

— Аминь, — без запинки произнесла я.

Чего проще? Ведь я же еврейка, разыгрывающая из себя примерную христианку, девочка в мальчишеской одежде, помолвленная с одним, а любящая другого. Девочка, скорбящая по своей матери, но никогда не называющая ее имени. Всю свою жизнь я только и делала, что соглашалась, хотя моя душа говорила другое.

— Аминь, — повторила я.

Дверь отворилась. На пороге стояла Джейн Дормер. Жестом она поманила двух слуг, и те внесли что-то похожее на портрет в тяжелой раме. Рама была плотно завернута в холст.

— Ваше величество, это для вас, — заговорщицки улыбаясь, сказала Джейн. — Нечто приятное.

Королеве было непросто выйти из своих тягостных раздумий.

— Что там принесли, Джейн? Я утомилась, и мне не хочется угадывать.

Джейн Дормер дождалась, пока слуги поставят ношу к стене, затем взялась за край холста.

— Вы готовы?

Мария заставила себя улыбнуться.

— Так это — портрет Филиппа? — спросила королева. — Меня не одурачишь красивым портретом. Не забывай: мне много лет, и я помню, как мой отец женился, увидев портрет, но затем развелся с той, которая была изображена на холсте. Потом он называл портреты самой скверной шуткой, какую только можно сыграть с человеком. Любой портрет всегда приукрашен. Не жди моих восторгов.

Вместо ответа Джейн отвернула край холста. Я услышала шумный вздох королевы, потом увидела, как зарумянились ее бледные щеки.

— Боже мой, Джейн, ну и мужчина! — прошептала она и по-девчоночьи захихикала.

Джейн Дормер так и покатилась со смеху. Она развернула весь холст, после чего отошла в угол, любуясь портретом.

Принц Филипп и впрямь выглядел обаятельным мужчиной. К тому же он был едва ли не на пятнадцать лет моложе королевы. У него была темная бородка клинышком, темные улыбающиеся глаза, полные чувственные губы. Принц отличался правильным телосложением, широкими плечами и стройными ногами. Художник изобразил его в темно-красном камзоле, с темно-красным беретом на голове, откуда щегольски выбивалась прядка вьющихся темно-каштановых волос. Такой мужчина был способен нашептывать женщине о своих любовных желаниях до тех пор, пока та не разомлеет и не станет податливой. Чем-то он был похож на богатого повесу, если бы не волевые складки вокруг рта и поворот плеч, свидетельствующие о том, что он способен честно вести дела.

— Как он вам, ваше величество? — спросила Джейн.

Королева молчала. Я бросила взгляд на портрет, затем на Марию. Она буквально пожирала портрет глазами. Где-то я уже видела такое выражение лица. Ответ пришел мгновенно: у себя. Я выглядела точно так же, когда думала о Роберте Дадли. Такие же распахнутые глаза, та же дремлющая улыбка.

— Он очень… приятный, — сказала королева.

Джейн Дормер встретилась со мной глазами и улыбнулась.

Я хотела ответить ей улыбкой, но неожиданно моя голова наполнилась звоном множества маленьких колокольчиков.

— Какие у него темные глаза, — заметила Джейн.

— Да, — почти шепотом согласилась королева.

— Смотрите, он носит высокий воротник. Должно быть, сейчас в Испании это модно. Он принесет с собой новейшую моду.

Звон у меня в голове становился все сильнее. Я прижала руки к ушам, однако звон не уменьшился. Ведь он был не снаружи, а внутри. Уже не звон, а настоящий гром.

— Да, — снова сказала королева.

— А посмотрите, у него золотой крест на цепочке, — ворковала Джейн. — Слава Богу, он — истинный католик. У Англии снова будет христианский принц.

Я едва стояла на ногах. Казалось, моя голова сама теперь превратилась в язык колокола и билась о его тяжелый купол. Я извивалась всем телом, пытаясь освободиться от этого нестерпимого звона. Потом меня прорвало, и я выкрикнула:

— Ваше величество! Он разобьет вам сердце!

Звон мгновенно стих, и на меня навалилась пронзительная тишина, что было немногим лучше неистовства звуков. Я увидела, что королева и Джейн Дормер обе смотрят на меня. Тогда я сообразила: этого нельзя было говорить вслух. Как настоящая блаженная, я встряла невпопад.

— Что ты сказала? — сердито спросила Джейн Дормер, заставляя меня повторить те слова и испортить радостную атмосферу недавних минут, когда они с королевой разглядывали портрет Филиппа Испанского.

— Я сказала: «Ваше величество, он разобьет вам сердце…» Но я не знаю, почему я так сказала.

— Если не знаешь причины, лучше бы промолчала! — накинулась на меня Джейн.

Ее верность королеве напоминала мне кудахчущую наседку, готовую каждое мгновение оберегать своего цыпленка.

— Я не понимаю, как у меня это вырвалось, — промямлила я.

— Невелика мудрость: сказать женщине, что мужчина разобьет ей сердце, и не назвать причину.

— Вы правы, леди Джейн. Я очень виновата. Простите.

— Ваше величество, не слушайте ее, — снова закудахтала Джейн Дормер. — Дурочка есть дурочка.

Лицо королевы, еще недавно такое радостное и живое, сделалось угрюмым.