Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 36)

Я ждала ее дальнейших слов.

Мария повернулась ко мне, считая, что у меня мозгов больше, чем у ее собачки, и я смогу ей что-то посоветовать.

— Ханна, получается, что мне в одинаковой степени недостает женских и мужских качеств. Я не в состоянии управлять страной, как мужчина, и не могу подарить Англии наследника, которого она вправе от меня ожидать. Я так и застряла в принцессах.

— Ваше величество, любой стране нужен правитель, которого она будет уважать, — осторожно сказала я. — Англия — не исключение. К тому же Англии нужны мирные годы. Я здесь совсем недавно, но я замечаю: люди совсем запутались и перестали понимать, что правильно, а что нет. На протяжении их жизни церковный порядок изменился, затем изменился еще раз, и они вынуждены приспосабливаться. В стране много бедных и голодающих. Разве вы не можете отложить замужество на более позднее время? Может, вначале нужно накормить голодных, дать землю тем, кто ее потерял, дать работу тем, кто умеет и хочет работать, и очистить дороги от воров и попрошаек? Разве не важнее сейчас вернуть церкви ее величие, а монастырям — отнятые у них здания и земли?

— А после того, как я это сделаю? — спросила королева Мария звонким от напряжения голосом. — Что потом? Когда страна обретет безопасность в лоне истинной церкви, когда не будет голодных, а закрома будут полны, когда разоренные монастыри вновь станут процветающими? Когда священники вновь сделаются образцами благочестивой жизни и будут надлежащим образом читать народу Библию? Когда в каждой деревенской церкви будут служить мессу и по утрам колокольный звон будет разноситься над городами и селениями, как прежде? Что потом, я тебя спрашиваю?

— Тогда все скажут, что вы выполнили то, ради чего Господь дал вам английский трон…

Я замолчала, поскольку не знала, каких слов ждет от меня королева.

— Я расскажу тебе, что будет. Я могу пасть жертвой болезни или несчастного случая и умереть бездетной. А дочка Анны Болейн и лютниста Марка Смитона заявит о своих правах на трон. Это я о Елизавете. Когда она окажется на троне, то быстро сбросит маску и покажет, кто она есть на самом деле.

В голосе королевы ощущалось едва уловимое шипение, а на ее лице — едва заметная гримаса ненависти.

— Ваше величество, это очень сильные слова. Раз вы говорите такое о своей сестре, она вас чем-то серьезно опечалила. Чем?

— Она меня попросту предала, — сухо ответила Мария. — Когда я сражалась за наше с ней наследие, она писала человеку, торопящемуся найти меня и арестовать. Теперь я знаю об этом. Пока я боролась не только за свои, но и за ее права, она вступила с ним в сговор, имевший целью лишить меня жизни. Она обещала ему полномочия и привилегии, указ о которых собиралась подписать прямо на моей плахе.

Сплетни об истинном происхождении Елизаветы до меня доходили. Я пропускала их мимо ушей. Но узнать о том, что «больная» Елизавета интриговала против сестры! Я могла подозревать королеву Марию в чем угодно, только не во лжи.

— Я оказала ей честь — позволила ехать рядом с собой, когда мы въезжали в Лондон. Ее приветствовали как принцессу-протестантку. Я видела, до чего ей приятны были эти приветствия. Потом я отправила Елизавете ученых богословов, чтобы те обстоятельно объяснили ей все заблуждения и ошибки протестантизма. Она улыбнулась им лукавой улыбкой своей матери и поблагодарила за объяснения. Она сказала, что с их помощью поняла свои ошибки и теперь месса станет для нее истинным благословением.

Я подумала: сейчас королева вспомнит знаменитый случай с «больным животом», но не угадала.

— Можно по пальцам пересчитать, сколько раз Елизавета присутствовала на мессе. И всегда она являлась туда с таким видом, будто совершает сделку с совестью! Каково мне это видеть, Ханна? Когда мне было столько же, сколько ей сейчас, влиятельные люди Англии бросали мне в лицо проклятия и угрожали смертью, если я не приспособлюсь к новой религии. Нас разлучили с матерью, и она умерла в горе и тоске, но она не преклонила колени перед их требованиями. Мне они грозили эшафотом, называли мое нежелание принять протестантизм государственной изменой. Представляешь? Они говорили, что сожгут меня, как еретичку! Я знала, что людей сжигают за куда более невинные слова, чем они слышали из моих уст. Мне приходилось отстаивать свою веру со всем мужеством, какое у меня имелось. Я не отрекалась от нее, пока испанский император лично не повелел мне это сделать, поскольку дальнейшее упорствование могло стоить мне жизни. Он знал, что меня казнят, если я не отрекусь от католичества. А я всего-навсего просила Елизавету спасти ее душу и вновь стать моей младшей сестрой!

— Ваше величество, она еще очень молода. Она научится, — прошептала я.

— Она давно миновала пору детского непонимания.

— Она научится.

— Только пока что она выбирает себе негодных учителей. И негодный предмет для изучения — заговоры! Я узнала, что она пытается заручиться поддержкой французов. У нее есть единомышленники, и те не остановятся ни перед чем, только бы увидеть ее на троне. Почти каждый день мне докладывают об очередном гнусном заговоре, и его щупальца обязательно тянутся к Елизавете. Всякий раз, глядя на нее, я вижу женщину, запутавшуюся в грехе, как и ее мать-отравительница. Я почти вижу: грех распространяется из глубины ее сердца, и ее тело делается черным от греха. Она повернулась спиной к Святой церкви. Она повернулась спиной к моей любви. Елизавета стремительно несется навстречу заговорам и греху.

— Но ведь вы называли ее своей младшей сестрой, — напомнила я королеве. — Вы рассказывали, что любили ее, как собственного ребенка.

— Я действительно любила ее, — скорбно поджав губы, сказала Мария. — Больше, чем она помнит. Больше, чем следовало бы, если вспомнить, какие гадости ее мать делала моей. Да, Ханна, я любила ее. Только нынешняя Елизавета — не та маленькая испуганная девочка, что прятала голову мне в колени. Не тот милый ребенок, которого я учила читать и писать. Она избрала не тот путь — путь греха. И грех затягивает ее. Я не в силах ее спасти. Она — ведьма и ведьмина дочь.

— Просто молодая женщина и никакая не ведьма, — пыталась возразить я.

— Елизавета хуже, чем ведьма, — продолжала свои упреки королева. — Она — еретичка. Лицемерка. Шлюха. И это не просто слова. Еретичка, поскольку ее хождения к мессе — показные. Она была и остается протестанткой. Я видела, как она ухмылялась во время святого причастия. Елизавета лицемерна, поскольку никогда ничем не поступится ради защиты своей веры. Есть протестанты, сильные духом. Те за свою веру шли на костер. Пусть они заблуждаются, но они честны и стойки. Только не Елизавета. Когда правил мой брат Эдуард, она просто сияла светом реформированной религии. Одевалась исключительно в темные платья с белыми воротниками и манжетами. Ходила, опустив глаза вниз. Никаких украшений ни на пальцах, ни в ушах. Теперь, когда брат умер, она стоит на коленях рядом со мной, делает вид, что принимает причастие, кланяется алтарю, но я же вижу, что все это — фальшь. Это оскорбление мне, оскорбление моей матери, которую отец променял на ее мать. Наконец, это оскорбление Святой церкви и Бога.

Мария вытерла вспотевший лоб. Видимо, ей давно хотелось выговориться.

— За то, что она проделывала с Томасом Сеймуром, ее иначе как шлюхой не назовешь. Об этом узнал бы весь мир, если бы другая протестантская шлюха не покрывала их обоих и не унесла бы потом их тайну с собой в могилу.

— Вы о ком, ваше величество? — спросила я, испытывая смешанное чувство омерзения и удивления.

Мне сразу вспомнился залитый солнцем сад и мужчина, прижавший Елизавету к стволу дерева и залезший ей под юбку.

— О Екатерине Парр, — процедила королева. — Она знала, что Елизавета соблазняла ее мужа Томаса Сеймура. Однажды она застала их в комнате Елизаветы. Та бесстыдница была в нижнем белье, а сэр Томас почти уже влез на нее. Екатерина замяла эту историю. Елизавету отослала в провинцию, подальше от Лондона. Екатерина говорила, что все это — гнусные сплетни, и врала с честным лицом. В чем-то ее можно понять. Защищала эту малолетнюю шлюху, потому что любила ее, как родную дочь. И мужа защищала, боясь его потерять. А потом сама умерла, рожая его ребенка. Глупая женщина. Просто дура!

Она встряхнула головой.

— Может, и не дура. Несчастная. Она очень любила Сеймура. Тело моего отца не успело остыть в могиле, как она уже вышла замуж за сэра Томаса. Это был скандал на весь двор, что грозило Екатерине потерей репутации. А муж вознаградил ее тем, что едва ли не у нее на глазах тискал четырнадцатилетнюю девчонку. Елизавета жеманничала, лживо возмущалась, говорила, что умрет со стыда, если он к ней снова прикоснется. Однако она никогда не запирала дверь своей спальни, не жаловалась мачехе и не пыталась найти себе другое пристанище.

Сплетни дошли и до меня, хотя я жила в глуши и многого не знала. Я написала Елизавете и настоятельно предложила приехать ко мне. У меня был дом, достаточный для нас двоих. Она ответила. Написала такое милое, такое невинное письмо. Дескать, с нею все в полном порядке, ей в доме мачехи хорошо, и она не видит смысла менять Лондон на мою глушь. А на самом деле Томас Сеймур едва ли не каждое утро захаживал к ней в спальню и задирал подол ее платья. Однажды он вообще снял с нее платье, под которым не было ничего.