Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 15)

— А у нас на прошлой неделе забрали нашего соседа-портретиста. Мистера Таллера, — сообщил мне отец. — Сказали, за то, что католик и еретик. Увели на допрос, и с тех пор его никто не видел.

У меня кусок застрял в горле.

— Его-то за что? Он же портреты рисовал. Что в них еретического?

— Кто-то из заказчиков случайно увидел у него в доме копию с картины, изображающей Богоматерь, да еще с его подписью внизу.

Отец покачал головой, словно до сих пор отказывался верить в случившееся.

— Эту копию мистер Таллер сделал давно. Он даже дату поставил. Тогда это считалось произведением искусства. А теперь — ересью. Представляешь? Тогда его называли искусным художником, а теперь в глазах закона он — преступник. И никакой судья не примет во внимание, что картина написана давно, гораздо раньше, чем появился закон. Эти люди — сущие варвары.

Мы оба поглядели на дверь. Она была заперта. На улице было тихо.

— Ты считаешь, нам надо бежать из Англии? — почти шепотом спросила я, впервые сознавая, как мне хочется остаться.

Отец жевал хлеб, раздумывая над моим вопросом.

— Не сейчас, — наконец сказал он. — И потом, разве где-то есть совершенно безопасное место? Уж лучше я останусь в протестантской Англии, чем переберусь в католическую Францию. Мы с тобой теперь — благочестивые протестанты. Надеюсь, ты не забываешь ходить в церковь?

— Дважды, а то и трижды в день, — заверила я отца. — При дворе за этим строго следят.

— Вот и меня ежедневно видят в местной церкви. Я делаю пожертвования, я исправно плачу приходскую подать. Нельзя требовать от нас большего. Мы оба крещеные. Разве кто-нибудь может нас в чем-то упрекнуть?

Я промолчала. Мы с отцом прекрасно знали: каждый может оговорить любого. В странах, где за различия в совершении обрядов сжигали на костре, причиной недовольства могло стать что угодно. Например, в какую сторону ты смотришь во время молитвы.

— Если болезнь все-таки одолеет короля и он умрет, трон займет принцесса Мария, а она — католичка, — прошептал отец. — Неужели она вновь сделает Англию католической?

— Кто знает, как повернутся события, — осторожно сказала я.

Мне сразу вспомнилось произнесенное имя «Джейн» и то, что Роберта Дадли это не удивило.

— Я бы и гроша ломаного не поставила за восшествие принцессы Марии. Кроме нее, есть очень крупные игроки, и никто не знает, что они замышляют.

— Если принцесса Мария все-таки придет к власти и страна вновь станет католической, я буду вынужден избавиться от нескольких книг, — с тревогой в голосе произнес отец. — К тому же меня знают как торговца протестантскими книгами.

Я коснулась щеки, будто собиралась стереть грязное пятно. Отец сразу распознал этот жест — жест моего страха.

— Ты не бойся, querida. Не нам одним, всем в Англии придется измениться.

Я посмотрела туда, где, накрытая кувшином, горела субботняя свеча. Ее пламени видно не было, но мы знали, что оно зажжено для нашего Бога.

— Только не все в Англии евреи, — сказала я.

Каждое утро мы с Джоном Ди усердно занимались. Чаще всего он просил меня прочитать отрывок из греческой Библии, а следом — тот же отрывок на латыни, чтобы сравнить переводы. Он исследовал самые древние части Библии, пытаясь за цветистыми фразами распознать подлинные тайны создания мира. Он сидел, подперев левой рукой подбородок, а правой делал пометки по ходу моего чтения. Иногда он поднимал руку, прося меня остановиться, поскольку ему внезапно пришла в голову какая-то мысль. Чтение меня не утомляло. Я читала, не стремясь вникать в смысл читаемого. Если же мне встречалось слово, которое я не знала (таких слов было довольно много), я просто произносила его по буквам, и мистер Ди сразу же узнавал это слово. Я невольно проникалась все большим уважением к наставнику сэра Роберта. Он был добрым, заботливым человеком, а его обширные познания и разносторонние способности не переставали меня удивлять. Джон Ди умел схватывать на лету, отличаясь сверхъестественным пониманием. Этот человек не испытывал скуки. Оставаясь один, он занимался математикой, играл в удивительные игры с числами и цифрами. Он писал изящные акростихи и придумывал сложные загадки. Мистер Ди переписывался с величайшими мыслителями Европы, всегда держась впереди папской инквизиции. Почти все вопросы, интересовавшие Ди, в католических странах были объявлены еретическими и запретными.

Он придумал невероятно сложную игру, в которую мог играть только с сэром Робертом. Игра называлась «многодосочные шахматы». Досок было три — одна над другой, все из толстого стекла с фаской. Доски были скреплены между собой. Фигуры могли двигаться не только вдоль и поперек, как в обычных шахматах, но еще вверх и вниз. Неудивительно, что шахматная партия растягивалась на целые недели. Иногда мистер Ди давал мне что-нибудь переписывать для него, а сам удалялся в соседнюю комнату. Там он вглядывался в свое гадательное зеркало, пытаясь уловить проблески невидимого мира духов. Мистер Ди не сомневался в существовании того мира, однако упорно искал практическое подтверждение своим теориям.

В этой комнате с вечно зашторенным окном у него имелся небольшой очаг, выдолбленный из цельного камня. Там мистер Ди зажигал огонь, дожидался, когда останутся угли, и ставил над ними большие стеклянные сосуды с отварами каких-то трав. Сосудов у него было много, и все они соединялись хитроумной сетью стеклянных трубок. Жидкости по трубкам перетекали из сосуда в сосуд; в одних они отстаивались, в других — охлаждались. Нередко мистер Ди запирался там на целые часы. Я оставалась в библиотеке, переписывая ему столбцы цифр. Из-за двери доносилось то мелодичное позвякивание (это он переливал жидкости), то шипение мехов, когда ему требовалось раздуть огонь.

А днем мы с Уиллом Соммерсом продолжали упражняться на мечах. Мы уже не собирались никого смешить. Уилл учил меня сражаться по-настоящему. Наконец он объявил, что для шутихи я вполне сносно владею мечом и, если понадобится, смогу постоять за себя.

— Как гордый идальго, — добавил он.

Я была рада научиться полезному навыку (особенно в нынешние тревожные времена). Тем более что при дворе о шутах словно бы забыли. Невзирая на бодрые и лживые заверения, королю становилось все хуже. И вот в мае нам приказали явиться на грандиозные свадебные торжества в Дарэмский дворец на Стрэнде. Герцогу хотелось, чтобы эти свадьбы запомнились. Он придумал множество развлечений для гостей, куда входили и наши с Уиллом шутки.

— Можешь считать, что нас позвали на королевскую свадьбу, — сказал Уилл, лукаво подмигивая мне.

— Как это — на королевскую? — удивилась я.

Шут поднес палец к губам.

— Фрэнсис Брэндон — мать Джейн — доводилась королю Генриху племянницей. Она — дочь его сестры. Джейн и Катерина — двоюродные сестры.

— Ну и что? — не поняла я.

— А Джейн выходит замуж за одного из Дадли.

— Выходит, — повторила я, до сих пор не понимая, куда он клонит.

— Если сравнивать с семейством Дадли, у кого больше королевской крови?

— У сестер короля, — сообразила я. — У матери Джейн. И у других тоже.

— Это если говорить о родословной. Но помимо родословной, существует еще и желание, — тихо пояснил мне Уилл. — Герцог жаждет трона так, будто он сам — прямой наследник. Герцог безмерно любит трон. Он буквально вкушает трон. Правильнее сказать, пожирает.

Наверное, я не настолько знала тонкости придворной жизни, чтобы понять слова Уилла.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказала я и встала.

— Ты — мудрая девочка. Иногда лучше прослыть тупоголовой, — усмехнулся шут, слегка коснувшись моей макушки.

По замыслу герцога, вначале гостей развлекали танцоры, после чего был небольшой маскарад, а далее — наше шутовское сражение. Этим развлечения не кончались, и нас должны были сменить жонглеры и фокусники. Глядя на нас с Уиллом, гости чуть ли не выли от смеха и держались за животы. Им нравилось все: и неуклюжие выпады Уилла, и моя решимость, и даже наша изрядная разница в росте. Долговязый Соммерс гонялся за мной, разрубая воздух своим деревянным мечом, а я, маленькая и проворная, то и дело наносила ему удары и мастерски отражала все его атаки.

Главная невеста белизной своей могла соперничать с жемчужинами, которыми было расшито ее золотистое платье. Ее жених сидел ближе к своей матери, чем к ней, и за все время молодые едва ли перекинулись парой слов. Сестра Джейн выходила за того, с кем была помолвлена. Ее жених усердно чокался со всеми и не менее усердно пил. Когда же прозвучал тост за здоровье Джейн и Гилфорда, я увидела, каких усилий стоило леди Джейн поднять золотой бокал и чокнуться со своим мужем. Ее припухшие, покрасневшие глаза говорили убедительнее любых слов. Под глазами лежали тени, а на плечах, по обеим сторонам от шеи, виднелись отчетливые следы чьих-то больших пальцев. Видимо, кто-то сильно тряс невесту за шею, добиваясь от нее согласия на брак. Она едва пригубила свадебный эль и, как мне показалось, даже не проглотила.

— Что скажешь, шутиха Ханна? — крикнул мне герцог Нортумберлендский. — Нашу Джейн ждет счастливая жизнь?

Все повернулись ко мне. Передо мною закачался воздух — признак скорого видения. Я попыталась отогнать его. Свадебное торжество — самое отвратительное место, чтобы говорить правду. Увы, слова полились из меня сами собой, и я сказала: