Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 14)
— Я, как только вас увидел, сразу понял, что из Испании вы не уехали, а бежали, — мягко сказал он. — Я подумал: вы те, кого испанцы называют conversos.[3] Но я не собирался об этом говорить. Ни мне, ни сэру Роберту не свойственно преследовать людей за веру их отцов. В особенности за ту веру, которую они отринули. Ты же ходишь в церковь? Соблюдаешь обряды? И веришь в Иисуса Христа и Его милосердие?
— Конечно, мистер Ди. А как же иначе?
Думаю, он и без меня знал: нет более благочестивого христианина, чем еврей, пытающийся быть невидимым.
— Я мечтаю о временах, когда мы преодолеем разделения по религиозным особенностям и устремимся непосредственно к истине. Некоторые думают, что не существует ни Бога, ни Аллаха, ни Элохим…
Услышав священные имена, я не удержалась от вопроса:
— Мистер Ди, так вы — один из избранных?
Он покачал головой.
— Я верю в существование создателя, великого творца мира, но имени его я не знаю. Я знаю имена, данные ему человеком. Так с какой стати я должен предпочитать какое-то одно имя другому? Я хочу познать Священную Природу творца. Я хочу заручиться помощью его ангелов. Хочу научиться делать золото из простых металлов и святое из низменного.
Он замолчал.
— Тебе мои слова о чем-нибудь говорят?
Я старалась ничем не выдать своих чувств. Когда мы жили в Испании, в отцовской библиотеке я видела книги, рассказывающие о тайнах создания мира. Отец позволял их читать лишь у себя. Я помню, как к нему приходил еврейский талмудист. Другим постоянным читателем этих книг был монах-иезуит, стремившийся узнать тайны, лежавшие за пределами его ордена.
— Алхимия? — тихо спросила я.
Джон Ди кивнул.
— Творец дал нам мир, полный загадок. Но я уверен: когда-нибудь мы их разгадаем. Сейчас мы знаем очень мало, а церковь противится тому, чтобы мы знали больше. И в этом католическая церковь папы и реформированная церковь английского короля схожи. Обе церкви, а также законы страны требуют: не задавайте вопросов и не сомневайтесь в том, что вам вбивают в головы. Но я очень сомневаюсь, чтобы Бог мог запретить нам познание мира. Мир, который Он создал, — это громадный механизм. Великолепный, восхитительный, не знающий сбоев. Механизм Бога действует и развивается по своим законам. Когда-нибудь мы поймем если не все, то хотя бы главные законы. Алхимия — это искусство перемен. Алхимия позволяет узнать суть вещей. Познав ее, мы сами сможем творить их. Постигнув знания Бога, мы станем ангелами…
Он снова замолчал, затем шепотом спросил:
— У твоего отца много трудов по алхимии? Он показывал мне лишь религиозные трактаты. А нет ли у него часом алхимических трактатов на еврейском? Ты согласишься почитать их мне?
— Я знаю лишь разрешенные книги, — с прежней осторожностью сказала я. — Мой отец не держит дома запрещенных книг.
Даже этому доброму человеку, поведавшему мне свои секреты, я не решалась сказать правду. Меня с детства приучали к полной скрытности. Даже в самые безмятежные моменты мир оставался опасным. Эта двойственность была у меня в крови.
— Мистер Ди, я хотя и читаю по-еврейски, но еврейских молитв не знаю. Мы с отцом — добропорядочные христиане. Он никогда не показывал мне никаких алхимических трактатов, поскольку их у него нет. Я еще слишком мала, чтобы понимать подобные книги. И даже не знаю, позволил бы он мне читать вам на еврейском языке.
— Я сам спрошу твоего отца и уверен, что он разрешит, — самоуверенно ответил Джон Ди. — Умение читать по-еврейски — это Божий дар. Способность к языкам — признак чистого сердца. Еврейский язык — язык ангелов. Он позволяет смертным быть ближе к Богу, чем любой другой язык. Ты об этом знала?
Я покачала головой.
— На еврейском Бог разговаривал с Адамом и Евой в раю, — все более воодушевляясь, продолжал Джон Ди. — Этот язык после грехопадения и изгнания они принесли на землю. Но сдается мне, что есть еще один язык, превосходящий еврейский. На том языке Бог общается с небесными созданиями. Я очень надеюсь найти путь к тому языку. И легче всего искать этот путь, читая еврейские трактаты. Из других языков, ведущих в том же направлении, назову греческий и персидский. Но персидского ты, конечно же, не знаешь? И никаких арабских языков тоже?
— Нет.
— Ничего страшного. Ты будешь приходить ко мне по утрам и читать мне в течение часа. И мы с тобой продвинемся очень далеко.
— Если сэр Роберт позволит мне приходить к вам.
Мистер Ди улыбнулся.
— Дорогая девочка, ты ведь будешь помогать мне не в каких-нибудь пустяшных занятиях. Ты поможешь мне понять ни много ни мало, как смысл всех вещей. Это ключ ко Вселенной, и мы сейчас находимся лишь в самом начале. Есть законы. Неизменные законы. Они управляют движением планет, морскими приливами и отношениями между людьми. Я знаю… я абсолютно уверен, что все это взаимосвязано: моря, планеты и история человечества. При Божьем соизволении и наших знаниях мы можем открыть и познать эти законы. А когда мы их познаем…
Джон Ди отер рукавом вспотевший лоб.
— Тогда мы познаем все на свете.
В апреле мне позволили навестить отца. Я отнесла ему заработанные деньги, чтобы он расплатился за жилье. Не желая привлекать к себе внимания, я переоделась в старую мальчишескую одежду, купленную мне отцом, когда мы только-только приехали в Англию. За эти месяцы я успела вырасти, и теперь рукава оканчивались, не достигая моих запястий. Еще хуже обстояло с обувью: башмаки отчаянно жали мне ноги. Пришлось отрезать каблуки. Вот в таком жалком виде я и предстала перед отцом.
— Скоро им придется одевать тебя в платья, — сказал он. — Ты ведь уже почти женщина. Ну, и что слышно при дворе?
— Особых новостей нет. Все говорят, что весеннее тепло благотворно влияет на короля и он поправляется.
Я могла бы добавить, что ложь при дворе — обычное явление, но промолчала.
— Да благословит Господь короля и даст ему силы, — благочестиво произнес отец.
Похоже, он тоже знал больше.
— А как сэр Роберт? Ты его видишь?
— Когда вижу, когда нет, — ответила я, чувствуя, что краснею.
Я могла бы с точностью до минуты назвать время, когда в последний раз видела сэра Роберта. Но он тогда не говорил со мной и едва ли вообще меня заметил. Он был охвачен охотничьим азартом и торопился отправиться к заливным лугам вдоль Темзы, где ему предстояла соколиная охота на цапель. В одной руке он держал поводья, а на другой у него сидел красавец сокол. Голову птицы прикрывал мешочек. Лошади тоже не терпелось поскорее пуститься вскачь, и сэр Роберт проявлял изрядную ловкость, удерживая ее прыть и оберегая сокола от излишней тряски. Он улыбался и был похож на принца из книжки. Я наблюдала за ним, как, наверное, наблюдала бы за чайкой, парящей над Темзой. Зрелище было настолько прекрасным, что озарило собой однообразие моего дня. Я смотрела на него не как женщина, желавшая мужчину. Я смотрела на него, как ребенок смотрит на икону, как на нечто недосягаемое, но исполненное совершенства.
— Скоро будет грандиозное свадебное торжество, — сказала я, нарушая затянувшееся молчание. — Герцог сейчас вовсю занимается его устройством.
— И кто женится? — с почти женским любопытством спросил меня отец.
Я назвала три пары, загибая по пальцу для каждой.
— Леди Катерина Дадли выходит замуж за лорда Генри Гастингса, а две сестры Грей — за лорда Гилфорда Дадли и лорда Генри Герберта.
— Надо же, ты всех их знаешь! — воскликнул обрадованный отец, гордясь тем, что у него такая дочь.
— Я знаю только семью Дадли. Никто из них не узнал бы меня, увидев в другой одежде. Ну, кто я такая, чтобы меня знать? Королевская шутиха. Это почти то же самое, что горничная или прачка.
Отец отрезал мне и себе по ломтю хлеба. Хлеб был вчерашний и успел зачерстветь. Рядом на тарелке лежал небольшой кусок сыра. В другом конце комнаты, на другой тарелке, ждал своей очереди кусок мяса. Но мясо мы съедим потом, в нарушение английской привычки загромождать стол едой без чередования блюд. Сколько бы мы ни строили из себя англичан, всякий, увидевший нашу трапезу, сразу понял бы, что мы все равно стараемся есть «правильно» — то есть не смешивая пищу молочного происхождения с мясной. Стоило взглянуть на кожу моего отца, напоминавшую пергамент, на мои темные глаза, и сомнений не оставалось: мы — евреи. Мы могли сколько угодно уверять, что давно приняли христианство; мы могли по нескольку раз в день посещать церковь, соревнуясь в этом с принцессой Елизаветой. Это не изменило бы нашего облика, и потому всякому, пожелавшему ограбить нас или просто выгнать, достаточно было сказать, что мы — затаившиеся евреи. Любой суд счел бы эту причину веской.
— А сестер Грей ты знаешь? — спросил отец.
— Мельком видела. Они — родственницы короля. Я слышала, что Джейн вообще не хочет выходить замуж. Ее привлекают лишь книги и науки. Но родители силой заставили ее согласиться на этот брак.
Отец кивнул. Насильно выдать дочь замуж — такое считалось в порядке вещей.
— Я все хотел тебя спросить про отца сэра Роберта — герцога Нортумберлендского. Что ты можешь о нем сказать?
— Его очень многие не любят, — ответила я, сразу перейдя на шепот. — Но герцог ведет себя, как король. Заходит в королевские покои, когда пожелает, а затем выходит оттуда и говорит то-то и то-то, объявляя это королевской волей. Разве кто-нибудь посмеет пойти против него?