Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 29)

Приказчик еще придумал рубить барский лес и продавать на ярмарке. Однажды Пульхерия Ивановна решила ревизовать леса и увидела страшное опустошение.

– Отчего это у тебя, Ничипор, – сказала она, обратясь к своему приказчику, тут же находившемуся, – дубки сделались так редкими? Гляди, чтобы у тебя волосы на голове не стали редки.

– Отчего редки? – говаривал обыкновенно приказчик. – Пропали! Так-таки совсем пропали: и громом побило, и черви проточили, – пропали, пани, пропали.

Конечно, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович прекрасно понимают, куда пропали дубки, но сознательно не хотят этого замечать. Они только притворяются строгими помещиками, но на деле не желают контролировать производительность своих крестьян и обогащаться за их счет; они позволяют всем брать то, что те хотят. Потому что их задача – приглядывать не за хозяйством, а за местом любви. Или так: главный продукт, который производит их имение, – не хлеб, а любовь. И даже кражи здесь как будто происходят по любви.

Но как бы их ни обкрадывали, пишет Гоголь, «благословенная земля производила всего в таком множестве, Афанасию Ивановичу и Пульхерии Ивановне так мало было нужно, что все эти страшные хищения казались вовсе незаметными в их хозяйстве». Они как будто показывают, как работает евангельский принцип: чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Их райское место становится только изобильнее.

Иногда, если было ясное время и в комнатах довольно тепло натоплено, Афанасий Иванович, развеселившись, любил пошутить над Пульхериею Ивановною и поговорить о чем-нибудь постороннем.

– А что, Пульхерия Ивановна, – говорил он, – если бы вдруг загорелся дом наш, куда бы мы делись?

– Вот это Боже сохрани! – говорила Пульхерия Ивановна, крестясь.

– Ну, да положим, что дом наш сгорел, куда бы мы перешли тогда?

– Бог знает что вы говорите, Афанасий Иванович! как можно, чтобы дом мог сгореть: Бог этого не попустит.

– Ну а если бы сгорел?

– Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку, которую занимает ключница.

– А если бы и кухня сгорела?

– Вот еще! Бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом, и кухня сгорели! Ну, тогда в кладовую, покамест выстроился бы новый дом.

– А если бы и кладовая сгорела?

– Бог знает что вы говорите! я и слушать вас не хочу! Грех это говорить, и Бог наказывает за такие речи.

Но Афанасий Иванович, довольный тем, что подшутил над Пульхериею Ивановною, улыбался, сидя на своем стуле.

Вообще повесть написана таким удивительным образом, что ощущение абсолютной любви, тут царящей, накапливается постепенно, причем не напрямую, а косвенно. Кто-то из критиков писал, что разговор Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны о еде – это разговор о любви, столько в нем нежности и даже флирта. Это их любовный язык. И правда, Пульхерия Ивановна что-то для Афанасия Ивановича специально заготавливает, делает так, как он любит. А он все хвалит и трогательно заботится о Пульхерии Ивановне. Несмотря на то что прислуга все тащит и объедается, над имением царит взаимная забота. А гостям тут всегда дается все лучшее, что есть в доме…

И еще одно соображение. В начале «Старосветских помещиков» Афанасий Иванович описан как человек высокого роста и сутулый, то есть он не был толстым. Как и его жена. А мы знаем, как могут изображаться толстяки. Например, Франсуа Рабле в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» показал, как это можно сделать со всеми физиологическими подробностями. Но наши герои, хоть и едят по девять раз на дню, не толстеют. Это важная деталь. Может быть, еда в «Старосветских помещиках» является какой-то аллегорией. Если разговор о еде – это язык любви, то сама еда – ее символ. Или даже – символ пищи духовной.

Еще интересно, что мир «Старосветских помещиков» описан автором с юмором, все его обитатели немного смешные, гротескные. Но как иначе писать о самом сокровенном, если не защищаться иронией? Если не спрятать любовь за иронией, получится пафосно и приторно. И пусть Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна чуть смешные, за этим юмором очень много авторской теплоты.

Ф.Ж. Когда я перечитывал текст, я думал, а нет ли тут подвоха от Гоголя, – может быть, он нападает в своей повести на чревоугодие? Однако от текста не возникает никакого отвращения, нет чувства переполненного желудка. Потом я понял, что герои просто относятся к еде с невероятным гедонизмом, показывая, что можно жить вкусно и через это разнообразие демонстрировать свое отношение друг к другу. Еда здесь не просто подарок земли, но и украшение жизни. Угощая друг друга, они заменяют вкусной едой страстные поцелуи, а может, и дополняют их, делая жизнь слаще. Как ты верно сказал, флирт через еду.

Утрата и потерянный рай

Б.П. Но вот в жизнь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны вторгается внешний мир. У Пульхерии Ивановны была кошечка, очень домашняя, ласковая. А за садом находился большой лес, в котором обитали дикие коты. Эти коты, пишет Гоголь, долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кошечкой и наконец подманили ее. Та пропала в лесу, но через три дня вдруг появилась – вышла, тощая, из бурьяна. Радостная Пульхерия Ивановна дала ей молока и мяса, а потом захотела погладить. Но кошечка, видимо одичав, зашипела, выпрыгнула в окно и убежала в лес.

Пульхерия Ивановна задумалась и сказала: «Это смерть моя приходила за мною». Афанасий Иванович пытался как-то пошутить, развеселить ее, но все безрезультатно. Пульхерия Ивановна была уверена в своей правоте.

Конечно, идея Пульхерии Ивановны о смерти – не обычный предрассудок. Кошка появляется не просто так, она вернулась с дурной вестью: внешний мир готовит вторжение, рай скоро будет разрушен. И Пульхерия Ивановна все понимает. Раньше в поместье никто не болел (сколько бы ни объедался) и никто не умирал; время как будто стояло на месте. А кошка принесла весть о смерти. Она будто запустила застывшее время. И с этого момента начинается упадок.

– Что это с вами, Пульхерия Ивановна? Уж не больны ли вы?

– Нет, я не больна, Афанасий Иванович! Я хочу вам объявить одно особенное происшествие: я знаю, что я этим летом умру; смерть моя уже приходила за мною!

Уста Афанасия Ивановича как-то болезненно искривились. Он хотел, однако ж, победить в душе своей грустное чувство и, улыбнувшись, сказал:

– Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! Вы, верно, вместо декохта, что часто пьете, выпили персиковой.

– Нет, Афанасий Иванович, я не пила персиковой, – сказала Пульхерия Ивановна.

И Афанасию Ивановичу сделалось жалко, что он так пошутил над Пульхерией Ивановной, и он смотрел на нее, и слеза повисла на его реснице.

– Я прошу вас, Афанасий Иванович, чтобы вы исполнили мою волю, – сказала Пульхерия Ивановна. – Когда я умру, то похороните меня возле церковной ограды. Платье наденьте на меня серенькое – то, что с небольшими цветочками по коричневому полю. Атласного платья, что с малиновыми полосками, не надевайте на меня: мертвой уже не нужно платье. На что оно ей? А вам оно пригодится: из него сошьете себе парадный халат на случай, когда приедут гости, то чтобы можно было вам прилично показаться и принять их.

– Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! – говорил Афанасий Иванович. – Когда-то еще будет смерть, а вы уже стращаете такими словами.

– Нет, Афанасий Иванович, я уже знаю, когда моя смерть. Вы, однако ж, не горюйте за мною: я уже старуха и довольно пожила, да и вы уже стары, мы скоро увидимся на том свете.

Но Афанасий Иванович рыдал, как ребенок.

– Грех плакать, Афанасий Иванович! Не грешите и Бога не гневите своею печалью. Я не жалею о том, что умираю. Об одном только жалею я (тяжелый вздох прервал на минуту речь ее): я жалею о том, что не знаю, на кого оставить вас, кто присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любил вас тот, кто будет ухаживать за вами.

Умирая, Пульхерия Ивановна дает массу указаний ключнице, как приглядывать за Афанасием Ивановичем после ее смерти. Она просит, умоляет, пугает. Говорит: если ты хорошо станешь присматривать за барином, я на том свете за тебя Бога просить буду. Если нет, «буду просить Бога, чтобы не давал тебе благополучной кончины. И сама ты будешь несчастна, и дети твои будут несчастны, и весь род ваш не будет иметь ни в чем благословения Божия».

То есть все мысли Пульхерии Ивановны перед смертью сосредоточены только на Афанасии Ивановиче, как сделать, чтобы жизнь его не стала хуже, чтобы он не заметил ее отсутствия. Она совершенно не думает о себе, не боится смерти.

Афанасий Иванович все это время не отходит от ее постели. «Может быть, вы чего-нибудь бы покушали, Пульхерия Ивановна?» – говорит он. Но Пульхерия Ивановна отказывается есть. И тихо умирает.

Ф.Ж. У меня есть история о том, как я думал, что умру.

Мое пятое лето. За нашим домом был своеобразный домашний сад, который посадили сами жильцы. Я любил вместе с друзьями в этом саду что-то подъедать. Там рос шиповник, горох, какие-то ягоды… Мы ели и были абсолютно счастливы, никогда не жаловались на боли в животе.

Однажды я пошел туда один, набрал полную руку гороха и стал его есть. Вдруг меня накрыла большая, длинная тень, и я услышал голос:

– Эй, парень, что ты там делаешь?