Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 26)

Но больше всего меня поражает другая картина из воспоминаний Ольги Сократовны: «Полон дом гостей, а Канашечка стоит в передней за конторкой и пишет свои статьи». Я прямо вижу, как Чернышевский стоит один в темном коридоре, где висит одежда гостей, и смотрит на закрытую дверь комнаты, из-за которой несется музыка и чей-то смех. Можно представить, что он просто занят работой, что ему нужно завтра сдавать статью; он и веселиться не может, и выгнать гостей жены не в состоянии. Стоит и смотрит на эту дверь с осуждением. Но потом я подумал, ведь Чернышевский – крупнейший мыслитель эпохи. Он занят не обычной работой, в его голове – большие идеи переустройства жизни, просвещение людей. И он может смотреть на дверь со снисхождением. «Пусть они веселятся, их потребности пока довольно простые, но мы, социалисты, изменим этот мир, и они проснутся к новой жизни, захотят чего-то большего».

В те годы Чернышевский писал очерки, которых ждала вся страна, вся читающая молодежь. Его статьи для «Современника» были так популярны, что их переписывали от руки и учили наизусть. Его, собственно, и арестовали, потому что слишком большим было его воздействие на молодежь. Власть очень боялась человека, который писал статьи, стоя в коридоре у вешалок.

Еще один момент не перестает меня волновать. Момент, когда Ольга Сократовна выбегает на улицу, разгоряченная танцами, чтобы полюбоваться на залитые светом окна своей квартиры. Мы очень мало знаем, что она была за женщина, но в этом поступке – столько радости жизни, восторга, столько детской непосредственности. Чернышевский, человек головного типа, не мог так радоваться. В силу своей образованности он видел несовершенство мира, думал о социальных вопросах. А его супруга умела просто быть счастливой. Может быть, Ольга Сократовна была нужна Чернышевскому, чтобы через нее он мог приобщиться к жизни? Может быть, ее переживания питали его веру, что в будущем возможно всеобщее счастье, но уже на принципах свободы и справедливости?

Ф.Ж. Когда я смотрю на все это, мое сердце ноет от тоски и боли… Конечно, в поведении Чернышевского можно попытаться отыскать некую мудрость. Да, он умел рационализировать свою боль и тем самым защищаться от нее через силу своей веры, но из его дневников мы знаем, что он не хотел измен, хотя и готов был их терпеть. Так говорят, когда лечат зубы или мажут зеленкой раны: «Терпи!» И Чернышевский терпел…

Я хорошо представляю, как могут сочетаться противоположности. Например, спокойный, рациональный партнер хорошо заземляет реактивную СДВГ-личность; между ними устанавливается равновесие. Уверенный человек дарит устойчивость тревожному, а тревожный ничего не забудет при сборе чемодана. Но я плохо представляю, как дополняют друг друга Чернышевский и Ольга Сократовна. Можно предположить, что для Чернышевского важен сам факт служения, важны его теории, а Ольга Сократовна любит веселиться, любит мужчин, любит хорошо жить, то есть для нее это идеальная форма отношений. Мне кажется, что ей грех жаловаться. Она похожа на ребенка, который познает мир удовольствий без всякой задней мысли, стыда и сожалений; на ребенка, который не допускает мысли, что может кого-то ранить. А Чернышевский даже не пытается вступить с ней в конфликт.

Он дарит Ольге Сократовне максимальное принятие, которое, как мне кажется, ей невозможно было бы получить в других отношениях. Он как будто говорит: «Я сойдусь с такой женщиной, которая сведет вас с ума! Вы выбираете себе послушных, домашних, а моя… моя плевать хотела на ваши правила!» Какова вероятность, что человеку с такими взглядами на совместную жизнь достанется именно такая женщина: шумная, ненасытная, занимающая много пространства? Как будто сама судьба решила проверить теории Чернышевского на практике, через характер Ольги Сократовны измерить границы допустимого. Вот так и встретились все принимающий, не замечающий своих границ мужчина и безграничная в проявлениях своих чувств женщина.

Б.П. Как бы то ни было, печальные предсказания Чернышевского сбылись. По слухам, двое из трех детей Чернышевского были от других мужчин. Он это знал и переносил измены жены стоически. Только одно его печалило: Ольга Сократовна не дочитала до конца ни одной его статьи, ее не интересовал мир книг и идей. Ей было в нем скучно. А он не мог разделить с ней «вечный праздник жизни». Общих интересов у них так и не появилось.

Чернышевский пытался убедить себя, что живет именно тем семейным проектом, который сам придумал, где каждый свободно реализует собственные потребности. Но своему брату, который не имел никакого отношения к новым идеям, он откровенно писал, что его постоянно «терзает отчаяние».

Чернышевский прожил вместе с Ольгой Сократовной почти десять лет. В 1862 году его арестовали за политическую пропаганду. В тюрьме Чернышевский написал роман «Что делать?», где героиня Вера Павловна была очень похожа на Ольгу Сократовну, а герой Лопухов – на него самого. И в романе во многом повторяется их история. Но вот что интересно: семейный проект Чернышевского потерпел крах, а в книге все герои оказались счастливы. Почему так? Вероятно, в романе Чернышевский попытался нарисовать идеал, которого не достиг в жизни. Он хотел в лице жены обрести соратницу, которая разделяла бы его идеи и интересы. Но не вышло. А Вера Павловна, героиня романа, стала такой соратницей Лопухову. Тот дал ей читать Фейербаха и Фурье, и она основала швейные мастерские, пошла учиться на врача. Вера Павловна – идеал Чернышевского, его несбывшаяся надежда.

Чернышевский оказался разлучен с женой на долгие двадцать лет каторги и ссылки, но, когда они снова объединились, их жизнь потекла по-прежнему. Ольга Сократовна относилась к мужу все так же деспотически, а он беспрекословно выполнял ее требования, не изменяя своей теории «свободного подчинения». В старости Чернышевский написал брату: «Ты думаешь, что в Сибири мне жилось не хорошо? Я только там и был счастлив».

Однако эта любовь к Ольге Сократовне, такая странная, больная, кажется, была единственной формой счастья для Чернышевского. Жизни без нее он не мыслил. Его письма жене из Петропавловской крепости и потом из Сибири проникнуты каким-то возвышенным смирением:

Милый мой друг, моя золотая, несравненная Лялечка. Целую тебя, мой ангел. Я получил твои письма, теперь я имею основание думать, что доверенность тебе вышлю на днях, – тогда, моя милая, делай, как тебе угодно, нисколько не сомневаясь в том, что мне будет казаться наилучшим именно то, что ты сделаешь: если не станешь продавать дом и останешься дожидаться меня в Саратове – значит так было лучше; если продашь дом и приедешь в Петербург – значит так лучше. Ведь ты знаешь, моя милая, что для меня самое лучшее то, что для тебя лучше. Ты умнее меня, мой друг, и потому я во всем с готовностью и радостью принимаю твое решение. Об одном только прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай, не тоскуй; одно это важно, остальное все – вздор. У тебя больше характера, чем у меня, – а даже я ни на минуту не тужил ни о чем во все это время, – тем более следует быть твердой тебе, мой дружок. Скажу тебе одно: наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям; и будут вспоминать о нас с благодарностью… Чуть не забыл приписать, что я здоров. Целую детишек. Будь здорова и спокойна. Тысячи и миллионы раз целую твои ручки, моя несравненная умница и красавица Лялечка, – не тоскуй же смотри… А какая отличная борода отросла у меня: просто загляденье.

Милый друг мой! Не подумай тоже, мой дружочек, что я обманываю тебя, когда говорю, что я провожу свое время без скуки, не чувствуя никакого обременения собственно по себе, – это правда, мой друг, мне стыдно было бы притворяться перед тобою… Уверяю тебя, что мое состояние вовсе не таково, чтобы нужно тебе было жалеть или грустить обо мне; верь мне, мой друг, не обманываю… Ведь у меня только и радости на свете, что ты. А только мне бы хотелось, чтобы обо мне-то ты как можно меньше беспокоилась. Ну, жму твою ручку и целую тебя. Будь здорова и весела…

Милый друг, Лялечка! Крепко, крепко обнимаю Тебя, радость моя, и целую Твои ручки. В эти долгие годы не было, как и не будет никогда, ни одного часа, в который бы не давала мне силу мысль о Тебе. Прости человека, наделавшего много тяжелых страданий Тебе, но преданного Тебе безгранично, мой милый друг. Будь же здоровенькая и веселенькая. Целую Твои глазки, целую Твои ножки, моя милая Лялечка. Крепко обнимаю Тебя, моя Радость.

Милый мой друг, Радость моя, единственная любовь и мысль моя, Лялечка…

Милый мой друг! Крепко, крепко обнимаю Тебя, моя несравненная, и целую и целую Твои ненаглядные глаза…

Милый мой друг! Пишу в день свадьбы нашей. Милая радость моя, благодарю Тебя за то, что озарена Тобою жизнь моя.

Глядя на эту историю, приходится признать, что все теории в столкновении с действительностью потерпели крах. Чернышевский делал все, как придумал, но в браке оказался совершенно несчастлив. И после этих катастроф, попробовав на себе все прогрессивные теории, он пришел к христианскому милосердию и прощению. В его письмах из Сибири я слышу голос человека, который понял, что не в силах что-то изменить и должен принять право Ольги Сократовны быть такой, какая она есть. И любить ее такой. А это созвучно христианскому снисхождению к человеческим слабостям, к прощению.