Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 13)
Капоте был поражен. С его точки зрения, это был самый абсурдный выбор. Мэрилин Монро и Одри Хепберн – великие актрисы своего времени – всегда были полными противоположностями. Мерилин – прекрасная простушка, грудастая провинциалка, которую легко представить за кассой на бензоколонке; Одри – аристократка с высшим образованием. Мэрилин – наивная красотка, которую все хотят схватить за задницу; Одри – бесполая филологическая дева. «Моя героиня приехала из деревни в Техасе, а не сбежала из дворца», – говорил Трумен Капоте, но продюсеров это не остановило. Они якобы хотели для романтической комедии уменьшить степень скандальности главной героини и позвали на роль отличницу Одри.
Но этого им было мало. Главного героя, писателя, в котором можно разглядеть черты самого автора, мечтательного Капоте, они изменили кардинально. Вероятно, продюсерская мысль шла по такому пути: если мы делаем романтическую комедию, героиня должна полюбить героя. Тогда нужно из мямли превратить его в мачо. Писателя сделали медлительным красавцем и, ко всему прочему, альфонсом. Эта несуразица была по-своему логичной. Холли «продает себя» богатым мужчинам. Писатель – замужней зрелой женщине. Оба живут за счет своих сексуальных спонсоров. Они влюбляются друг в друга и в результате оказываются перед одинаковым выбором: отказаться от легких спонсорских денег ради чистой взаимной любви или быть несчастными, но богатыми.
Наконец, продюсеры изменили финал. Этого можно было ожидать. В фильме Холли не уезжает, а в последний момент решает остаться с писателем. И они, найдя кота, целуются под дождем.
Капоте посмотрел фильм и сказал: «Хочется блевать!»
В последней книге Трумена Капоте «Музыка для хамелеонов» есть запись встречи с Мэрилин Монро. Они отправляются в церковь на похороны общей светской знакомой, куда Мэрилин приходит, одетая как монашка, но в черных шелковых чулках и туфлях на высоком каблуке. Потом они сбегают из часовни, сплетничают, пьют шампанское, болтают о мужиках и кино, гуляют. По интонации их разговор на улицах Нью-Йорка почти совпадает с разговором Холли и писателя, когда «в октябре сорок третьего» они отправились праздновать его первую публикацию. Например, увидев в витрине красивые напольные часы, Мэрилин говорит:
У меня никогда не было дома. Настоящего, с собственной мебелью. Но если снова выйду замуж и заработаю много денег… куплю дюжину стоячих часов, выстрою в одной комнате, и пусть себе тикают все вместе[5].
Мэрилин гладит по голове собаку и на замечание хозяина, что собака может укусить, говорит:
Собаки меня никогда не кусают. Только люди.
Капоте любуется своей спутницей, ее непосредственностью и легкостью. Они приезжают на причал, чтобы покормить птиц. Ветер взбивает волосы Мэрилин, она улыбается и говорит шутливо и вместе с тем серьезно:
Помнишь мой вопрос: если бы тебя спросили, какая Мэрилин Монро на самом деле, что бы ты ответил?.. Наверное, скажешь, что я халда. Банан с мороженым.
На это Капоте отвечает:
Конечно, но еще скажу… что ты прекрасное дитя.
Кажется, слова «прекрасное дитя» объясняют обаяние не только Мэрилин Монро, но и Холли Голайтли. Да, можно говорить, что она избегающий тип, что она ведет себя не взросло. Но за это ее и любят. Повесть «Завтрак у Тиффани» – это погоня за вечной молодостью, которая всегда убегает, которую не запереть на ключ. И если мы увидим Холли располневшую, проработанную, густо намазанную кремом, с оравой детишек в буржуазном домике с кружевными занавесками, то это может быть кто угодно, только не настоящая Холли.
Андрей Платонов
«Река Потудань»
Как любить сломанного человека
Б.П. С Платоновым у меня особые отношения. Он для меня даже не писатель, а доктор. Когда современная жизнь начинает казаться мне мелкой, суетной, пошлой, я иду «чистить себя» под Платоновым. Я включаю аудиокнигу с его рассказами: «Корова», «Фро», «Юшка», наливаю себе чай или вино, слушаю, и вся житейская шелуха слетает, становится хорошо и больно. Я плáчу, бегаю сморкаться в ванну, и смысл потихоньку возвращается. Предметы занимают свои законные места. Я понимаю, может ненадолго, как надо жить: просто и честно.
Ни один другой писатель так не воздействует на меня. Платонов похож на отца, который разрешил покататься на своей спине. Запрыгиваешь, держишься крепко за его шею, паришь высоко над землей: ветер и абсолютное счастье. И мне ужасно жалко, что в девяностые годы какие-то гении перестройки поставили в школьную программу самую мрачную, сложную его повесть – «Котлован», которую даже филологи плохо понимают и спорят о ней по своим научным журналам, а школьники только плюются и закрывают для себя Платонова навсегда. А ведь Платонов очень светлый писатель, пролетарский, писатель нового мира. Он любил революцию, считал себя «строителем страны». И главной задачей революции он видел воспитание высшего типа человека на земле, более нравственного, милосердного. Этим он всю жизнь и занимался. Платонов писал: «Мужики делают хлеб. Бабы ребят. Плотники дома. А я буду делать хорошие души из рассыпанных и потерянных слов». Души честных и страдающих людей, чтобы мы любовались на них, страдали вместе с ними, обливались слезами и становились лучше.
Мы поговорим о самом пронзительном рассказе Платонова о любви, который называется «Река Потудань». Платонов как будто ставит в нем вопрос: почему случается так, что люди, искренне любящие друг друга, бывают несчастливы? И можно ли обрести полное счастье в любви?
Ф.Ж. А я хочу задаться такими вопросами: как строить любовь людям, которые прошли через много горя? Как это горе вносит свои коррективы в их жизнь? И можно ли через строительство здоровых отношений вернуть здоровье голове и сердцу?
Травма и горе
Б.П. Рассказ начинается с того, что с Гражданской войны возвращается демобилизованный красноармеец Никита Фирсов. Идет 1920 год, решающие сражения Гражданской войны закончились победой Красной армии, где-то на окраинах страны еще стреляют, но уже поставлена главная задача – восстановление народного хозяйства и переход к мирной жизни. Никита еще молодой человек, ему двадцать пять лет, но душа его, как пишет Платонов, уже успела перемениться «в мучении войны, в болезнях и в счастье победы», и теперь он шел «жить точно впервые» с надеждой на новое счастье, в маленький уездный городок к своему отцу. В город своего детства.
Пока он шел двое суток над рекой Потудань, ему приснился плохой сон.
Его душит своею горячей шерстью маленькое, упитанное животное, вроде полевого зверька… Это животное, взмокая пóтом от усилия и жадности, залезло спящему в рот, в горло, стараясь пробраться цепкими лапками в самую середину его души, чтобы сжечь его дыхание. Задохнувшись во сне, Фирсов хотел вскрикнуть, побежать, но зверек самостоятельно вырвался из него, слепой, жалкий, сам напуганный и дрожащий, и скрылся в темноте своей ночи.
Ф.Ж. Представьте солнечный летний день, мальчик лет двенадцати в кепке с маленьким пропеллером, надетой козырьком назад, бесстрашно мчит на велосипеде. Он смеется, радуется жизни, сердце его бьется, адреналин кипит в крови, но тут мальчик падает и ломает руку. Теперь он может пойти к врачу и наложить гипс, а может ждать, сквозь слезы и боль, когда она срастется сама. Может прийти к маме, которая поцелует, будет за ним ухаживать, включать мультики и готовить большие бутерброды с маслом и вареньем. А может ничего ей не сказать и терпеть… Рука срастется неправильно, будет ограничена в движениях, часто станет болеть и ныть.
Спустя много времени мальчику по-прежнему будет страшно садиться на велосипед – он станет бояться, что снова может упасть.
Теперь давайте поменяем историю с велосипедом на более мрачный контекст и вместо сломанной руки скажем: сломанная психика или сломанная душа. Трещина в душе – это и есть травма. Герой рассказа Платонова, Никита, прошел через войну, ему снятся кошмары, и он живет «будто впервые». Платонов нам прямо говорит о том, что Никите предстоит заново научиться жить и найти себе какой-то новый смысл.
Б.П. Ты рассказываешь теоретически, а я ведь ломал руку взаправду. У меня был друг, Женька Климов, одноклассник, и мы с ним в возрасте тринадцати лет решили для здоровья бегать трусцой. У Женьки прядь длинных волос закрывала один глаз. Я бегал в плаще и ботинках-гриндерсах. Со стороны мы были больше похожи на сатанистов, чем на спортсменов. Бегали не на стадионе почему-то, а между домов, и курили.
Делали мы это утром, до школы, и уже на второй пробежке я заснул. До этого случая (и после) я засыпал во многих неподходящих местах, но на бегу – никогда. И вот результат – двойной перелом со смещением.
Я упал, рука хрустнула. Женька, услышавший это, остановился, помог вытянуть руку из плаща, мы расстегнули рукав рубашки. Мимо проходила женщина.
– Сломал, что ли? – спросила она.
– Кажется, да, – ответил я.
Она подошла ближе, достала из сумки носовой платок и начала его рвать.
– Наломай веток, – сказала женщина Климову и показала на лысенький кустик.
Климов не отломал, а скорее открутил самую толстую ветку, подал женщине, та приложила ее к перелому и примотала лоскутами платка.
– Шина, – объяснила она. – А теперь беги к родителям и вызывай «скорую».