Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 11)
Утомившись, я подумал: «Все, хватит, мне не нужны инфантильные женщины. Я, вообще-то, взрослый мужик, я хожу на терапию и могу с этим справиться». Через месяц я решил устроить себе свидание с искусством, пойти в театр. Захожу и вижу, как она пробегает мимо. Я пришел туда как зритель, а она была там по работе. Я честно не ожидал ее встретить. И в этот момент моя нервная система, которая как-то наладилась за последний месяц, пока мы не виделись, вновь дала сбой. Сердце стучит, дыхание сбивается, ножки подкашиваются, и мартышка в голове начинает стучать в тарелки. Я понимаю, что я самый тупой человек на свете. Спектакль я, конечно, смотрю невнимательно, не могу впустить его в себя. Вижу ее где-то краем глаза и не могу думать ни о чем другом. После спектакля стою с вещами у гардероба, и тут подходит она и спрашивает:
– Что, уходишь?
Я отвечаю:
– Да.
Наши руки снова сплетаются, мы снова обнимаемся. Я спрашиваю:
– Может, сходим куда-то?
– Я не могу, мне здесь нужно поработать.
Я целую ее в макушку, наши руки расцепляются с трудом. Я выхожу на улицу, иду и думаю: «Идиот».
Интересно, что между встречами я все время говорил себе: я что-то делаю не так, но, когда мы встречались, у меня появлялось ощущение, что все идет правильно, как у людей, которые хотят быть вместе, которых тянет друг к другу. А потом происходит что-то странное, какая-та нестыковка двух миров. И она снова пропадает на два, на три месяца.
Б.П. И все эти месяцы ты страдаешь, правильно я понимаю?
Ф.Ж. Постепенно я приходил в себя: отправлялся на свидания и танцы, работал, принимал гостей у себя на Цветном бульваре. Но однажды она снова мне написала: «Мы можем встретиться?» Я удивился и решил, что не буду менять планы ради нее и честно скажу, что не могу. Она спрашивает: «А завтра?» Я отвечаю: «Завтра тоже». В итоге она меня встретила после танцев. Мы шли, по-приятельски общались. Поначалу не было никакого нервного романтического флера, но вечер закончился тем, что мы сидели в баре в центре города и держались за руки. Она сказала:
– Я хотела встретиться и сказать, что просто хочу дружить. Почему у нас все время так?
У меня внутри просыпается какой-то лирический ремарковский герой, который говорит:
– Таков наш рок, такова наша судьба. Мы будем встречаться с тобой раз в три месяца, вот так держаться за руки и целоваться. Что ж, мне о’кей.
Ложь, в которую я тогда искренне верил. Мы выходим на улицу, я заказываю ей такси. Говорю:
– Я буду ждать твоего звонка. И нашей завтрашней встречи.
Она отвечает:
– Я не смогу.
Я спрашиваю:
– Почему?
– Я иду завтра на день рождения.
– Не иди на день рождения, давай проведем этот день вместе.
– Я не могу.
– Давай тогда встретимся после.
– Я не приду.
– Я уверен, что ты придешь.
– Я не приду.
– Придешь.
Таксист уже сигналит:
– Вы надоели, давайте садитесь в машину!
Я был на сто десять процентов уверен, что завтра мы увидимся.
Весь следующий день я ждал ее звонка; думал, что мы обязательно встретимся. Переписывались мы очень мало, что было для меня хорошим знаком. Поздно вечером она мне написала: «Я еду домой». Я ответил: «А ты не проезжаешь мимо моего адреса?» – «Нет». В этот момент я понимаю, что она снова убегает от меня. Я лежу в своей кровати, смотрю в потолок и думаю, что мне делать. Вчера я говорил, что это клево, что это наш рок, наша судьба, но ни фига это не клево. Я чувствую, как в моей груди ноет заноза, чувствую, что несчастлив. Я понимаю, что нужно делать. Как поступить правильно. Я должен закончить эти отношения.
Наутро я пишу ей большое нежное письмо: «В эти стремные времена я хочу найти какую-то опору. Думаю, все люди испытывают сомнения, и я не исключение. Я бы хотел, чтобы рядом был человек, который во мне не сомневается. Хочу встречать его с работы, дарить подарки – каштаны, камни, платья, пленку для фотоаппарата. Приглашать на спектакли, в кино. Курить с ним сигареты, пить кофе. Целовать в разные места. Называть разными прозвищами – Петарда, Скорлупка, Шкатулка. Мне хочется все это попробовать». Написал ей, что, если она желает быть вместе, я готов. А если нет, то давай попрощаемся навсегда. И она мне ответила: «Спасибо за твое письмо. Я пока не знаю, что тебе ответить».
Б.П. Какой кошмар.
Ф.Ж. Мы с тех пор не виделись и не общались, общение закончилось навсегда. Ты меня тогда спросил: «Как тебе кажется, чему тебя учит судьба, чему тебя учит Господь Бог, если он тебе посылает такое испытание?» Я и сам чувак с избегающим типом привязанности. Я тоже убегаю от напряжения. Не в таком, конечно, количестве, как та девчонка, но и я вел себя несправедливо много раз. Теперь я прочувствовал, каково это, когда люди исчезают, ничего не объясняя. Несмотря на всю странность и смазанность этой истории, я испытываю к ней и той девушке очень теплые чувства. Я ощущаю в ней много взросления, поиск стабильности. Ведь на самом деле я не такой уж избегающий тип, – может быть, я даже чуть-чуть надежный.
Вот такая у меня история про Холли Голайтли, про сны и отсутствие обещаний.
«Завтрак у Тиффани» как трагедия одиночества
Б.П. Кажется, Холли всегда знала, чего хочет. И как ни странно, все у нее складывалось очень неплохо. После неудачи с Расти Троулером она нашла себе гораздо более «взрослого» богатого жениха, бразильского дипломата по имени Жозе. Холли перестала устраивать вечеринки и вести ночной образ жизни, она учила португальский и готовила сложные блюда. Холли уже ждала ребенка и в самом ближайшем будущем должна была переехать с Жозе в Рио. Билеты были уже куплены. Она, как и прежде, много времени проводила с писателем, но теперь говорила только о своей жизни в Бразилии, и писатель, конечно, тосковал. Потому что в той жизни, которую себе придумала Холли, ему не было места.
Но тут все сломалось.
Сначала Холли получила известие о гибели брата Фреда на войне. Вслед за этим она попала в полицию. Дело в том, что раз в неделю она ездила в тюрьму Синг-Синг навещать заключенного Салли Томато, бывшего наркоторговца. Когда-то ей позвонил адвокат этого мафиози и предложил несложную работу – нужно было регулярно навещать старика и разговаривать с ним, чтобы тому не было скучно. За это адвокат платил деньги. А чтобы подтвердить, что Холли к старику действительно ездила, Салли говорил ей какой-нибудь прогноз погоды, который нужно было передать адвокату: «На Кубе дождь», «В Канаде – жара». И Холли передавала. Потом оказалось, что это были шифровки, через которые Салли продолжал управлять своим наркобизнесом из тюрьмы. Когда стало известно, что Холли может оказаться «сообщницей», пугливый Жозе спешно собрал вещи и убежал. Он был дипломатом, и это могло сломать его карьеру.
Письмо Жозе писатель принес Холли в больницу. Накануне они катались верхом, лошадь писателя понесла, Холли самоотверженно бросилась его спасать, вероятно, как-то неудачно упала и потеряла ребенка. Лежа в палате, Холли, накрасив губы, разворачивает письмо.
«Ты не похожа на ту женщину, которую человек моей веры и общественного положения хотел бы назвать своей женой. Я поистине скорблю, что тебя постигло такое бесчестие… Я должен оберегать свою семью и свое имя… Пусть Бог не оставит тебя и твоего ребенка».
Когда Холли дочитала письмо, она назвала Жозе гигантской крысой, крысиным королем.
Суд отпустил Холли под подписку о невыезде, но она решила все-таки полететь в Рио-де-Жанейро, не пропадать же такому «прекрасному билету».
– Какими таблетками тебя тут кормят? Ты что, не понимаешь, что ты под следствием? Если ты сбежишь и тебя поймают, то посадят как следует.
На эти слова писателя Холли, как всегда рационально, отвечает:
– Даже если суд мне присудит медаль «Пурпурное сердце», все равно здесь мне ждать нечего: ни в одну дыру теперь не пустят, от «Ла-Рю» до бара Пероны, – можешь поверить, мне здесь будут рады, как гробовщику. А если бы ты, птенчик, зарабатывал моими специфическими талантами, ты бы понял, что это для меня банкротство. Я не намерена пасть до того, чтобы обслуживать в здешнем городке разных дроволомов с Вест-Сайда… Вряд ли кто будет по мне скучать. У меня нет друзей.
– Я буду скучать…
Но Холли уже собиралась в дорогу.
И вот Джо Белл, владелец бара, куда Холли частенько заходила, заказал ей кадиллак до аэропорта. Холли с писателем под проливным дождем погрузили туда все вещи, прихватили рыжего кота и поехали.
– Остановите здесь, – приказала она шоферу, и мы затормозили у обочины тротуара в испанском Гарлеме.
〈…〉
Холли вылезла из машины; кота она взяла с собой. Баюкая его, она почесала ему за ухом и спросила:
– Как ты думаешь? Пожалуй, это самое подходящее место для такого бандюги, как ты. Мусорные ящики. Пропасть крыс. Масса бродячих котов. Чем тебе не компания? Ну, убирайся, – сказала она, бросив его на землю. Когда кот не двинулся с места и только поднял к ней свою разбойничью морду, вопрошающе глядя желтым пиратским глазом, она топнула ногой: – Сказано тебе, мотай!
Он потерся об ее ногу.
– Сказано тебе!.. – крикнула она, потом прыгнула в машину, захлопнула дверцу и приказала шоферу: – Езжайте! Езжайте!
Я был ошеломлен.
– Ну ты и… ну ты и стерва.
Мы проехали квартал, прежде чем она ответила.
– Я ведь тебе говорила. Мы просто встретились однажды у реки – и все. Мы чужие. Мы ничего друг другу не обещали. Мы никогда… – проговорила она, и голос у нее прервался, а лицо пошло судорогой, покрылось болезненной бледностью. Машина стала перед светофором. А дверца уже была открыта, Холли бежала назад по улице, и я бежал за ней.