Филипп Жевлаков – Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви (страница 10)

– А, понимаю. Это чудесно. Ну заходи, – сказала она. – Сварим кофе и отпразднуем это дело. Нет. Лучше я оденусь и поведу тебя завтракать.

〈…〉

Помню тот понедельник в октябре сорок третьего. Дивный день, беззаботный, как у птицы. Для начала мы выпили по «манхэттену» в баре у Джо Белла, потом, когда он узнал о моей удаче, еще по «шампаню», за счет заведения. Позже мы отправились гулять на Пятую авеню, где шел парад. Флаги на ветру, буханье военных оркестров и военных сапог – все это, казалось, было затеяно в мою честь и к войне не имело никакого отношения.

Позавтракали мы в закусочной парка. Потом, обойдя стороной зоосад (Холли сказала, что не выносит, когда кого-нибудь держат в клетке), мы бегали, хихикали, пели на дорожках, ведущих к старому деревянному сараю для лодок, которого теперь уже нет. По озеру плыли листья; на берегу садовник сложил из них костер, и столб дыма – единственное пятно в осеннем мареве – поднимался вверх, как индейский сигнал.

Весна никогда меня не волновала; началом, преддверием всего казалась мне осень, и это я особенно ощутил, сидя с Холли на перилах у лодочного сарая. Я думал о будущем и говорил о прошлом. Холли расспрашивала о моем детстве. Она рассказывала и о своем, но уклончиво, без имен, без названий, и впечатление от ее рассказов получалось смутное, хотя она со сладострастием описывала лето, купанье, рождественскую елку, хорошеньких кузин, вечеринки – словом, счастье, которого не было, да и не могло быть у ребенка, сбежавшего из дому.

– А может быть, неправда, что ты с четырнадцати лет живешь самостоятельно?

Она потерла нос.

– Это-то правда. Остальное – неправда. Но ты, милый, такую трагедию устроил из своего детства, что я решила с тобой не тягаться.

〈…〉

Возле Вулворта она схватила меня за руку.

– Украдем что-нибудь, – сказала она, втаскивая меня в магазин, и мне сразу показалось, что на нас смотрят во все глаза, словно мы уже под подозрением. – Давай, не бойся.

Она шмыгнула вдоль прилавка, заваленного бумажными тыквами и масками. Продавщица была занята монашками, которые примеряли маски. Холли взяла маску и надела ее, потом выбрала другую и напялила на меня; потом взяла меня за руку, и мы вышли. Только и всего. Несколько кварталов мы пробежали, наверно, для пущего драматизма и еще, как я понял, потому что удачная кража окрыляет.

Как бы ни хотела Холли отгородиться от своего прошлого, прошлое ее настигло. Одним утром у дома появился довольно потрепанного вида мужчина в шляпе с пятнами от пота, который оказался мужем Холли, Доком Голайтли, фермером и лошадиным доктором из Техаса. Он рассказал писателю о настоящем детстве Холли. Прежде всего выяснилось, что ее имя – Луламей.

Все началось с того, что Луламей и ее брат Фред еще детьми влезли к Доку на кухню, чтобы своровать молока и яиц. Там он их и поймал.

– До чего же они были страшные – ты такого в жизни не видел. Ребра торчат, ножки тощие – еле держат, зубы шатаются – каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от туберкулеза, отец – тоже, а детишек – всю ораву – отправили жить к разным дрянным людям.

Док сжалился над ними и взял к себе в семью. Луламей выросла, стала красивой девушкой, и добродушный Док влюбился в нее.

– Поправилась она у нас, красивая стала женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла – всегда скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал. Ворона ей приручил, научил говорить ее имя. Показал ей, как на гитаре играют. Бывало, погляжу на нее – и слезы навертываются. Ночью, когда ей предложение делал, я плакал, как маленький. А она мне говорит: «Зачем ты плачешь. Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не женилась».

Луламей тогда было четырнадцать лет, потом она скажет, что брак этот, конечно, не мог быть официальным. Но она стала жить на ферме с Доком как жена. И все было хорошо, пока Луламей не начала читать модные журналы. Их мирную техасскую жизнь испортили журналы. Луламей помешалась на них, стала выписывать целую кипу, на сотню долларов, выискивала в них истории, смотрела картинки. И затосковала. Начала ходить по дороге.

– Что ни день, все дальше уходит. Пройдет милю – и вернется. Две мили – и вернется. А один раз взяла и не вернулась… Ворон ее улетел и одичал. Все лето его было слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: «Луламей, Луламей!»

Долго Док искал Луламей и наконец узнал, что его «хозяйка» живет в Нью-Йорке, и приехал забрать домой. Но Холли объяснила ему, что теперь она другой человек, и несчастный фермер, лошадиный врач, уехал к себе в Техас.

На следующее утро, проводив Дока, Холли пришла к писателю со словами «надо выпить». Они сели в баре у Джо Белла, и уже к двенадцати часам дня, подвыпившая и сентиментальная, она говорила бармену:

– Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь. Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей… А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильнее становятся. А когда наберутся сил – убегают в лес.

Ф.Ж. Расскажу историю про Холли Голайтли в моей жизни.

Мы просто хотели поговорить о снах, мы друг другу ничего не обещали. Однажды я потерял голову от девушки на восемь лет младше меня. Мне было двадцать восемь, ей – двадцать. Мы познакомились, когда вместе работали над театральным проектом. Это произошло, когда мы с Борисом Александровичем делали выпуск про Чернышевских, я тогда довольно строго относился к чувствам и, мне кажется, получил за это сполна.

Как-то раз она мне написала: «А можешь мне рассказать про сны, пожалуйста? Мне эта тема очень интересна, давай встретимся, покушаем». Я ответил: «Давай поужинаем, и я все тебе расскажу». У меня не было никаких фантазий об этой встрече, мой внутренний нестрогий эйджист просто не допускал возможности какой-то романтической истории.

Мы встретились в ресторане. Про сны – ни слова, мы говорили о гадании и про ее экзистенциальные переживания о будущем. Я как-то невольно и нежно обесценивал ее проблемы, хотя сам в двадцать лет переживал то же самое. Встреча прошла ровно, без романтического флера, было смешно и легко. Во мне росли любопытство и забота. Мы договорились встретиться еще раз и сходить в кино на «Французский вестник».

Между первой и второй встречей мы, конечно, переписывались. Все шло складно, было место чему-то простому, обычному – смех, улыбки. Мы говорили про все на свете, она могла записать голосовое сообщение со своим смехом, от которого мое сердечко уже начинало таять. Перед встречей у кинотеатра она мне пишет: «Мы будем самые шумные в кинотеатре». Я ей пишу: «Ты что, купила петарды?» Не успеваю дождаться ответа и вижу, как она идет с двумя большими пакетами. Накупила на свои студенческие деньги яблок, бананов, снеков. В тот момент я очаровался, влюбился и подумал: «Это очень красиво. Человек создает магию такими простыми вещами».

И вот мы смотрим Уэса Андерсона, естественно в оригинале, с субтитрами, и едим все эти снеки, которые она нам принесла. Мы не можем разговаривать, потому что надо слушать, читать и есть. В какой-то момент субтитры зависают, а картинка идет дальше. Мы начинаем друг другу переводить, додумывать, смеяться и даже параллельно что-то обсуждать. Сейчас все это выглядит таким красивым и романтичным, как будто судьба говорила нам: «Общайтесь, пожалуйста, а кино еще успеете посмотреть тысячу раз».

Мы выходим на улицу, она говорит:

– Побежали, метро еще открыто.

Я говорю:

– Не стоит торопиться, давай погуляем.

Мы гуляли до трех часов ночи, в ноябре, по холодной Москве. Беседы и шутки лились рекой, темы для обсуждения находили нас сами. Например, мы обсуждали граффити, как будто были кураторами современного искусства, и каждое безымянное граффити в центре Москвы получило свое название и автора; всерьез обсуждали, о чем эти работы и какую важную социальную тему они поднимают, кивали друг другу, а потом заливались смехом и согревались в холодном осеннем воздухе.

Наступило три часа ночи, мы стали зевать, и я вызвал такси, конечно, сначала на ее адрес, потом на свой. Мы садимся на заднее сиденье, она берет меня за руку, кладет голову мне на плечо, и я думаю: «Я буду полным идиотом, если ее не поцелую». Мы подъезжаем, она поворачивается ко мне, чтобы попрощаться, и я нежно целую ее в губы. Она застывает, молча выходит из машины, смотрит на меня недобрым взглядом и говорит:

– Доброй ночи.

Закрывает дверь, машина трогается, а внутри меня поднимается нерациональное чувство: я сделал что-то не так, что-то сломал. В моем мире, когда люди держатся за руки и едут в такси в три часа ночи после прекрасного свидания, нет ничего естественнее поцелуя…

Она начинает пропадать. Происходит что-то новое. Холод и отдаление. Она не отвечает на вопросы или отвечает односложно спустя долгое время. Она то появляется, то пропадает, все это сопровождается какой-то тяжестью, недоговоренностью. И больше никаких встреч.

Дальше на протяжении почти года мы встречались только случайно, примерно раз в два-три месяца. Первый раз на общем театральном мероприятии. После него мы вместе шли до метро, и я спросил:

– Хочешь прогуляться?

Она ответила:

– Прости, я спешу.

В итоге мы стояли три часа у входа в метро и целовались, не в силах расцепиться. Я думал: «Ну все, сейчас точно все наладится». Мы попрощались, и она вновь пропала. Повторилась та же схема: ее появление, тепло, затем отдаление, односложность и отсутствие.