Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 45)
Такое слишком хорошо знакомое описание можно было бы применить к любой другой стране.
Наконец, «Книга Пласкардена», несколько более поздняя хроника, но написанная еще достаточно близко к времени эпидемии, чтобы сохранять некоторый ореол аутентичности, тоже говорит о гибели трети населения и о том, что бедные страдали намного сильнее, чем богатые. «Их охватывал приступ воспаления, и они едва могли протянуть от 4 до 24 часов, – писал неизвестный автор, заключавший более обнадеживающе: – Подлинное средство – это возносить молитвы святому Себастьяну, как это явствует из легенды о его жизни».
Самой поразительной особенностью этих рассказов является повторяющееся утверждение о гибели трети населения. Это достаточно умеренная цифра по сравнению с предположениями хронистов из других стран, чьи оценки смертности могут колебаться от 50 до 90 %, а иногда даже доходить до всего населения. Можно предположить, что средневековые шотландские хронисты подошли к своей задаче с большей трезвостью, которой не нашлось в Англии или у еще более беспечных латинян. Но даже если так, кажется маловероятным, чтобы шотландцы могли быть совершенно свободны от преувеличений. Если их оценки не выбиваются полностью из общеевропейской тенденции, то оценка в треть населения наверняка должна быть слишком высокой. И если это так, тогда Шотландия перенесла эпидемию намного легче, чем Англия и Уэльс.
Интересно также ударение, сделанное на фактический иммунитет к болезни со стороны богатых и могущественных. Бедные везде страдали больше и, говоря в общем, чем выше было положение конкретного человека, тем больше он имел шансов выжить. Взять хотя бы такой пример: по сравнению с 40 % умерших английских приходских священников, среди епископов смертность составила всего 18 %. Однако не было ничего необычного в том, что в бесчисленном множестве случаев богатых купцов и представителей знати, живших в просторных домах, ждала та же участь, что и их менее процветающих соседей. Очевидно, что подобные случаи не могли быть не известны в Шотландии, но подчеркнутое утверждение Джона Фордуна, что «люди низкого сорта и обычные люди» больше других становились жертвами чумы, предполагает, что к северу от реки Твид это различие проявлялось более отчетливо.
При общей более низкой смертности и относительно небольших потерях среди знати и высших слоев общества кажется не столь удивительным, что чума оставила на теле Шотландии такой легкий шрам. Она, похоже, не пошатнула баланса сил между Англией и Шотландией. Хотя в неспособности англичан завоевать долговременный успех, который казался возможным после разгрома шотландцев при Невилл-Кроссе и пленения короля Давида, можно отчасти обвинить нехватку живой силы, возникшую в результате эпидемии. Так или иначе, жажда шотландцев к грабежам и мести на время утихла, и понадобилось несколько лет, прежде чем они полностью восстановили свой энтузиазм в отношении вылазок через границу.
Несмотря на то что осенью 1349 года встречались случаи заболевания чумой к северу от границы, в целом шотландская зима, вероятно, остановила эпидемию. До определенной степени это можно объяснить нежеланием крыс в сильный холод менять место жительства, однако не похоже, чтобы зима сильно препятствовала распространению Черной смерти в других странах. Какой бы ни была причина, затишье оказалось недолгим. Весной 1350 года чума снова пришла в движение и быстро накрыла всю страну. К концу того года вся Британия была заражена, как и вся Европа, да и все северные страны примерно в то же время. На всем континенте, за исключением немногочисленных счастливых «карманов», трудно было найти деревню, не затронутую эпидемией, и едва ли нашелся бы человек, избежавший потерь среди друзей и родных. Весь континент погрузился в траур. Миллионы свежих могил стали зримым мемориалом, но эту цену платили не только мертвые. Выжить после Черной смерти не значило выжить без потерь. Безусловно, потрясение, которое она произвела в сознании людей, в определенном смысле было даже более значимым, чем страшный урожай тел, который она собрала среди них.
Глава 13
Чума в средневековой деревне
Голая статистика не в состоянии сформировать адекватную картину Черной смерти. То, что 48,6 % приходских священников какой-то епархии умерли с апреля по сентябрь 1349 года, это впечатляющее, но несколько бесцветное представление, которое само по себе не дает живого впечатления о страданиях людей. Смерть четверти, трети или даже половины населения поражает, но эти цифры не дают верного представления, что означала такая резкая депопуляция для тех, кто выжил. В каждой стране значительное большинство тех, кто выжил, и тех, кто умер, были деревенскими жителями, существование которых зависело от сельского хозяйства.
Академический историк, даже если он относится к ней без презрения, справедливо не доверяет реконструкции истории, проделанной с помощью воображения сочинителями исторических романов. Тем более необходимо в высшей степени обоснованной причины для внесения в книгу, подобной этой, любой детали, не имеющей соответствующего документального подтверждения. Но если нужно действительно понять влияние Черной смерти, необходимо изучить, как она вела себя в маленьком деревенском сообществе, и сделать попытку воссоздать атмосферу, которую создала и оставила после себя. Чтобы это стало возможным, недостаточно знать о какой-то одной деревне. Только сложив вместе отрывочные куски подтвержденного материала, можно выстроить внятную картину, которая будет по сути своей правдоподобной и обоснованной. Только проделав такую работу, можно надеяться облечь плотью сухой скелет статистики, предоставленной записями того периода.
Итак, пусть Блекуотер будет воображаемой деревней. Иными словами, ее нельзя найти ни на одной карте, и она не известна составителям «Книги Судного дня». Но по своей организации и составу она ни в коей мере не является плодом воображения, напротив, совершенно обычна, и все ее черты можно обнаружить в сотнях похожих деревень, разбросанных по просторам Англии. Возможно, она немного богаче и лучше управляется, чем большинство других, и по этой причине мы наделим ее более бедной соседкой Престон-Стаутни, которая определенно хуже, чем средняя деревня страны. Вместе эти две деревни представляют собой более-менее реальную картину сельского сообщества на территории Южной Англии примерно середины XIV века.
Блекуотер – деревня среднего размера, где проживает около 30 семей, и общая численность населения составляет около 150 человек. Четыре из этих семей принадлежат к числу свободных граждан, которые платят лорду (хозяину поместья) арендную плату, но не имеют по отношению к нему никаких феодальных обязанностей. Другие жители деревни все еще зависимы от своего лорда и должны выполнять определенные работы на его земле в обмен на свои коттеджи и земельные участки. Не похоже, чтобы это может быстро измениться, поскольку их лорд Вильям Эдендон, епископ Винчестерский, как и большинство его коллег, настроен в отношении своих арендаторов весьма консервативно. Он согласен, что замена трудовых повинностей деньгами уже прошла в Англии долгий путь и что – и это вызывает у него некоторое неудовольствие – она имеет место даже в его собственных владениях. Но он сожалеет об этом по причинам скорее социальным, чем экономическим, и прекрасно знает, что его вилланы сочли бы за необычайную привилегию, если бы им удалось изменить свой статус.
Деревня расположена примерно в восьми милях к юго-западу от королевской дороги между Лондоном и Винчестером, этой широкой реки грязи зимой и удушающей пыли летом. Движение по этой дороге такое же оживленное, как по любой другой дороге в Англии, то есть по ней передвигаются не только всадники и пешеходы, но и запряженные лошадьми повозки, некоторые из них, принадлежащие семьям крупных магнатов, просторные, причудливо украшенные кареты. Нет нужды говорить, что ни одна из таких карет, как и вообще какой-либо колесный экипаж, никогда не сворачивала на извилистую пешеходную тропу, ведущую от большой дороги в Блекуотер. Возможно, более странно, но очень мало кто из деревенских жителей осмеливался пройти какое-то расстояние в обратном направлении. Ни один обитатель Блекуотера не был в Лондоне, не говоря уже о других странах. Только полдюжины человек добирались до Винчестера: священник, управляющий, смотритель и пара самых отъявленных смельчаков из крестьян. Для остальных людей даже прогулка до шаткого деревянного моста, перекинутого через ручей Блекуотер примерно в миле от края деревни, представлялась настоящей экспедицией.
Они не чувствовали себя обделенными. Деревня была сплоченной, ориентированной внутрь себя и, по большому счету, довольной своей жизнью. Она, конечно, вела небольшую торговлю с внешним миром, поставляя на рынок немного пшеницы, скота и закупая ткани и кое-какие промышленные товары. Но этой торговлей занимались чужаки из Винчестера при посредничестве управляющего и смотрителя, поэтому, что касается других жителей деревни, она имела мало – или совсем никакого – отношения к их повседневной жизни. То, что происходило в соседней деревне, не говоря уже о соседнем графстве, их либо совсем не интересовало, либо представляло чисто академический интерес. Им было интересно послушать рассказы путешественников, примерно так же, как теперь люди слушают астронавтов. Но только романтики или самые бесстрашные действительно хотят полететь на Луну, и точно так же маловероятно, чтобы обитатели Блекуотера хотели бы поехать в Лондон или в Кале.