Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 31)
Другое поместье Эйншема, Вудитон, едва не разделило участь Тилгерсли. «В то время, когда люди умирали от чумы, что случилось в году 1349-м от Рождества Господа нашего, – читаем в картулярии, – всего два арендатора остались в поместье, и они ушли бы, если бы брат Николас из Аптона, тогда бывший аббатом… не заключил соглашение с ними и с другими арендаторами, которые пришли позднее». Сделка, которую заключил аббат, назначая арендаторам несколько более высокую арендную плату, но менее утомительные феодальные повинности, является интересным примером методов, к которым приходилось прибегать лендлордам в годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти. Сделка оказалась успешной лишь отчасти. К 1366 году в поместье было 27 арендаторов, но шесть коттеджей в деревне так и остались пустыми.
В 7 милях от Тейма, в Куксхэме, за весь период с 1288 по 1349 год для управления поместьем было назначено всего два смотрителя. Старый смотритель умер в марте 1349 года. Тот, что его сменил, умер в апреле. Его преемник-управляющий умер в июне. Следующий – в июле, а пятый умер или, по крайней мере, исчез со сцены в июле 1350-го. К 1360 году лорд оставил попытки заниматься в поместье сельским хозяйством и стал стремиться сдавать всю землю в аренду.
Когда Черная смерть добралась до города Оксфорда, пишет Вуд, «те, у кого были дома и участки в сельской местности, уехали (хотя и там она их настигла), а те, кто остался, почти все исчезли с лица земли. Двери школ были закрыты, колледжи и университетские общежития опустели, и никого не осталось, чтобы следить за собственностью, и невозможно было собрать достаточно людей, чтобы хоронить мертвых».
Вопрос, что случилось с университетом во время эпидемии Черной смерти, особенно запутан из-за ненадежной статистики. Ричард Фицральф, который был ректором незадолго до этого, писал, что «в его время» там училось 30 000 студентов, но к 1357 году их общее число сократилось до 6000. Однако Фицральф винил в этом не столько Черную смерть, сколько махинации монахов, которые неблагородными методами переманили студентов. Томас Гасконь, писавший в середине XV века, подтвердил цифру Фицральфа, говоря, что видел в записях, написанных ректорами более ранних периодов, цифру 30 000, обозначавшую число студентов университета. У Уиклифа первая цифра еще больше – он утверждает, что общее число студентов до эпидемии было 60 000, а последняя еще меньше и равняется 3000 человек. Неудивительно, что он приписывает это бедствие раздутым мирским благам церкви.
Даже в сильно разросшемся Оксфорде 1960-х годов общее число студентов насчитывало немногим больше 10 000. Теперь никто не стал бы считать разумной оценкой числа студентов в 1348 году и половину или даже одну десятую от цифры, приведенной Фицральфом, не говоря уже о 60-тысячной армии Уиклифа. Даже в период пика, достигнутого в 1300 году, маловероятно, чтобы университет держал более 1500 студентов, и 3000 явно было запредельной цифрой.
С учетом количества потенциальных хронистов, которые могли работать в университете, удивляет, как мало сохранилось свидетельств того, что происходило с его численностью во время эпидемии чумы. Если считать, что опыт больших монастырей может служить определенным руководством, то те студенты, которые решили наблюдать за чумой в стенах своих колледжей, дорого заплатили за свою опрометчивость. Маловероятно, что им повезло больше, чем горожанам, а возможно, и намного меньше.
Беркшир пребывал в плачевном состоянии и до прихода чумы. Последовавшая за необычно суровой зимой эпидемия среди овец отбросила экономику графства на несколько лет назад, и хотя в 1349 году дела пошли лучше, полного восстановления не случилось. Влияние чумы было разрушительным, хотя на определенных территориях преходящим. В Вулстоуне, расположенном почти на границе с Уилтширом, лендлорду в 1352 году пришлось нанимать женщин-поденщиц, чтобы они доили коров, занимались прополкой и косьбой. Тем не менее к 1361 году там снова появились обычные арендаторы, и потребность в наемном труде значительно уменьшилась. Из всех беркширских деревень записи имеются только о Виндзоре, которому, как королевскому поместью, вероятно, уделялось особое внимание. Там изменения, внесенные чумой, стали постоянными, и к 1369 году все работы, ранее выполнявшиеся вилланами, теперь выполнялись наемными работниками за деньги. Иными словами, потери принесли пользу, и система напряглась, но не разрушилась. Устойчивые и традиционные общины в английских поместьях быстро вернулись к состоянию равновесия и продолжали жить так – по крайней мере, на взгляд случайного наблюдателя, – словно никакой бури не было.
Бакингемшир, где разгул Черной смерти пришелся на время с мая по сентябрь, представлял собой весьма похожую картину. В Уикомбе умерло 60 % духовенства, и представляется невероятным, чтобы из всех обитателей в живых осталось больше половины. Тем не менее к 1353 году город восстановился до такой степени, что потенциальным домовладельцам приходилось искать свободные участки для строительства. Однако это касалось только самого города, но не окружавшей его сельской местности. Также восстановленное благосостояние Уикомба не коснулось расположенного на окраине города поместья Бассетбери, где даже спустя 50 лет водяная мельница лежала в руинах, сукновальную машину и красильню так никто и не взял в аренду, амбары нуждались в ремонте, а арендаторы имели более крупные участки земли и платили более низкую арендную плату. А в поместье Слейден, расположенном вблизи Берхемстеда, в деканате, который пострадал сравнительно легко, жюри в августе 1349 года объявило, что мельник умер, а его мельница в любом случае не представляет никакой ценности, поскольку арендаторов, нуждавшихся в ее услугах, не осталось. Арендная плата в размере 12 фунтов больше не подлежала оплате, поскольку все обитатели коттеджей умерли. Однако был один коттедж, где по-прежнему теплилась жизнь, и обитавший там некто Джон Робинс добросовестно платил свои 7 шиллингов в год. Этот коттедж считался единственной частью поместья, имеющей ценность.
Возникает странная ситуация, когда город в центре деканата, потерявшего большой процент держателей церковных должностей, за три-четыре года в значительной степени восстановился, а одно из соседних поместий даже через 50 лет по-прежнему переживало трудности. В то же время другое поместье, расположенное в той части графства, которая, видимо, пострадала не так сильно, было практически стерто с лица земли. Из этого следует сделать вывод об опасности обобщений в отношении небольших областей. Одна деревня могла пострадать катастрофически, другая, находившаяся всего в одной-двух милях от нее, остаться практически нетронутой заразой. Другой вывод, еще более пораженческий, состоит в том, что статистику, относящуюся к Средним векам, особенно ту, которая использует по аналогии с экстраполяцией дедукцию, следует воспринимать с большой долей скепсиса.
Частичное и в каком-то смысле более рациональное объяснение лежит в природе разных общин. Такой город, как Уикомб, при хорошо налаженной активной жизни способен увести рабочие руки из своих сельских окрестностей. Многие из выживших вилланов ближайших поместий не имели желания воссоединять разрозненные части местной экономики. Других возмущали попытки лендлордов взыскивать исполнение феодальных повинностей, которые в предшествующие годы, когда рабочая сила была в изобилии и стоила дешево, позволялось не исполнять или исполнять добровольно за скромную плату. В торговом городе, стремившемся поощрять иммиграцию, чтобы способствовать процветанию торговли и коммерции, такие недовольные могли встретить радушный прием и, если повезет, найти защиту от любых попыток своих прежних хозяев вернуть заблудших овец в свое поместное стадо. Stadtluft macht Frei[91], гласит пословица. И действительно, многие вилланы XIV века, искавшие возможности восстановиться после разрушительных последствий Черной смерти, впитывали в каком-нибудь местном городке свой первый глоток свободы. Уикомб вернул свою силу за счет окрестных поместий, таких как Бассетбери. Наверняка по меньшей мере некоторых из пропавших арендаторов Слейдена можно было обнаружить работающими в Сент-Олбансе или Уиндовере. Теперь то, что вторая половина XIV века ознаменовала нарастающую депопуляцию сельской местности, является практически трюизмом.
Но доказать, что многие города демонстрировали соответствующий рост, было бы чрезвычайно трудно. Хотя, по крайней мере, несомненно, что многие из них смогли успешно удержать свое собственное население по отношению к населению страны в целом.
Тем временем южный зубец наступления чумы двигался по Уилтширу и Гемпширу. Как и в других областях, среди общего облака импрессионистского тумана проступают маленькие островки определенности. Вблизи Эймсбери в Даррингтоне к концу 1349 года из 41 арендатора исчезли 18. В Тидворте арендная плата совсем перестала выплачиваться. В поместьях Ист Дин и Гримстед все семеро свободных арендаторов были мертвы, и в 1350 году их земли по-прежнему пустовали.
Можно без устали перечислять мириады подобных местных деталей, каждая из которых что-то добавляет в общую картину, но мало что значит для читателя. Перегружать повествование постоянным выражением ужаса было бы утомительно. Но никакое исследование Черной смерти не будет иметь смысла без постоянного напоминания, что прежде всего это был не вопрос статистики и общественных тенденций, а шок, боль и чудовищный страх, охвативший многие миллионы людей по всей Европе. Легко говорить, что средневековый человек жил ближе к порогу смерти, чем современный, и что влияние подобного массового уничтожения было не так страшно, как в наши дни. Но ничто не готовило его к ужасам 1348 и 1349 годов. За строчками сухих цифр, за короткой фразой «потому что все арендаторы умерли» стоят бесчисленные личные трагедии, которые не становились менее болезненными от того, что такова была участь всего человечества.