Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 11)

Говорили, в Венеции в худшие дни от Черной смерти умирало ежедневно по 600 человек. Такая смертность едва ли могла продолжаться долгое время, но в любом случае это возможно. 20 марта 1348 года назначили комиссию из трех знатных венецианцев для выработки мер по ограничению распространения чумы. Через несколько дней комиссия сообщила свои рекомендации. В отдалении были выбраны места для захоронения трупов: одно на острове Сан-Эразмо, где теперь находится Лидо, другое – на острове Сан-Марко Боккакалме, который с тех пор, похоже, исчез в лагуне. Для перевозки трупов к новым местам захоронения были выделены специальные баржи. Согласно принятому решению, всех мертвых полагалось хоронить, по меньшей мере, на глубине 5 футов под землей. В самом городе нищим запретили выбрасывать трупы на улицу, что они делали по своему мрачному обычаю. Кроме того, власти принимали различные меры для облегчения жизни горожан, включая освобождение из тюрьмы всех должников. Хирургам в порядке исключения разрешили заниматься медицинской практикой. Был введен строгий контроль на въезде в город, и любому кораблю, который пытался избежать проверки, угрожало быть сожженным. Во время этой или следующей эпидемии на Назаретуме[40] была создана карантинная станция, куда помещали путешественников, вернувшихся с Востока, на 40 дней – срок, который явно был выбран по аналогии с сорокадневным постом Христа в пустыне.

Но все эти предосторожности, даже несмотря на то, что Большой совет сделал все, что мог, для их реализации, слишком запоздали, чтобы спасти город. Как и во Флоренции, где умерших насчитывалось около 100 000. На основании фактов эта оценка даже несколько занижена. Особенно пострадали доктора, и за несколько недель почти все они умерли или сбежали из города. Некто Франческо ди Рома, семнадцати лет, работал в венецианской службе здравоохранения. Выйдя в отставку, он получил пенсию в размере 25 золотых дукатов в год за то, что оставался в Венеции во время эпидемии Черной смерти, «когда почти все доктора оставили службу от страха и ужаса». Когда его спросили, почему он не сбежал с другими, он гордо ответил: «Я скорее умер бы здесь, чем стал жить где-то еще».

В других городах пытались ввести еще более жесткий контроль. В Милане, когда обнаружились первые случаи чумы, все жители трех домов, где это произошло, мертвые и живые, больные и здоровые, были замурованы внутри и оставлены там умирать. Трудно поверить, что такая радикальная мера действительно принесла какую-то пользу, но по той или иной причине вспышка болезни оказалась отложена на несколько недель, и из всех больших городов Италии Милан пострадал меньше всего. Способ захоронения в гробнице использовался как самими домовладельцами, так и властями. Ибн аль-Хатиб сообщал, что в Сале некто Ибн абу-Мадьян замуровал сам себя, своих домочадцев и большой запас еды и питья и отказывался покидать дом, пока чума не пройдет. Принятые им меры полностью оправдались – факт, тревожный для тех, кто верил, что атмосфера отравлена и что кирпич и цемент не являются препятствием для болезни.

Боккаччо в действительности не вполне справедливо оценил старания отцов города обуздать чуму во Флоренции. Был учрежден комитет восьми, куда вошли самые мудрые и уважаемые горожане. Комитет получил полномочия, близкие к диктаторским. Но когда они приступили к делу, даже самый наимудрейший комитет мало чего мог бы добиться. Их предписания касались в основном уборки разлагающихся остатков с рынков, а также мертвых и умирающих с улиц, что само по себе было достаточно важно, но едва ли могло спасти город. А когда настали самые тяжелые дни, у них уже не осталось людей, чтобы выполнять даже такие ограниченные предписания.

Пистойя, где гражданские постановления, принятые во время эпидемии Черной смерти, выполнялись, являет собой необычайно ясную картину как усилий, предпринимаемых властями, чтобы сберечь горожан, так и их ограниченности по причине их же невежества и слабости механизмов управления. 2 мая 1348 года, когда в окрестностях стали появляться первые случаи Черной смерти, совет выпустил 9-страничные предписания, направленные, чтобы защитить город от инфекции. Никто не должен был посещать Лукканское или Пизанское государства, где уже хозяйничала чума. Если же такая поездка имела место – даже если горожанин отправился в путь до появления предписания, – ему было запрещено возвращаться в Пистойю. В город запрещалось ввозить любые льняные и шерстяные изделия или (что неудивительно) трупы, каково бы ни было их происхождение. На продуктовых рынках установили строгий контроль. Присутствие на похоронах ограничили членами семьи, а место и глубина захоронения должны были соответствовать определенным правилам. Чтобы не беспокоить больных и не подрывать моральный дух здоровых, во время похорон отменялся колокольный звон, а также объявление о них при помощи глашатаев и труб. Вторым пакетом предписаний, принятым 23 мая, отменялся запрет на поездки, несомненно, потому, что теперь чума так прочно обосновалась повсюду, что эта предосторожность была бы тщетной. Однако контроль над рынками стал еще более жестким. 4 июня были внесены изменения в правила, касавшиеся похорон. От каждой части города были отобраны по 16 человек для рытья могил, и больше никто не мог быть допущен к этой работе. Из-за нехватки воска над мертвым больше не зажигали свечей. Наконец, 13 июня были изменены предписания по защите города. Чтобы сберечь кавалерию, которая традиционно набиралась из богатых слоев города, и поскольку «усталость ума и тела, как было доказано, вызывает чуму», постановили, чтобы каждый кавалерист предоставил человека на замену, который мог бы выполнять его обязанности.

Это условие интересно тем, что стало одним из очень немногих законодательных и любых других официально объявленных пунктов, дискриминировавших всех остальных в пользу богатых и знатных. Очевидно, богатые были лучше подготовлены, чтобы защитить себя от чумы, но соблазн со стороны церкви и государства еще больше склонить чашу весов в свою пользу обычно встречал сопротивление. Действительно, в целом гражданские власти и национальные правительства, видимо, приняли на себя ответственность в отношении более бедных слоев своего населения и делали все, что в их силах, чтобы защитить их от катастрофы.

С ответственным поведением властей Пистойи резко контрастирует очевидная апатия правящих кругов Орвието. В своем блестящем и глубоком исследовании Орвието во время эпидемии Черной смерти доктор Элизабет Карпентер проанализировала влияние болезни и реакцию ее жертв в условиях, которые mutatis mutandis[41] применимы к любому городу Италии среднего размера.

В середине XIV века Орвието был маленьким, но преуспевающим городком, где проживало около 12 000 жителей. Во время войны между гвельфами и гибеллинами он потерял даже больше, чем его соседи, и его виноградники и пшеничные поля постоянно разоряли пришлые мародеры и недовольные горожане. Незащищенность, от которой страдал весь регион, нанесла серьезный урон его роли как торгового центра и свела практически к нулю прибыль, которую он получал от транзитной торговли. Голод 1346 и 1347 годов нанес Орвието сильный удар, хотя тяготы его обитателей были небольшими по сравнению с другими, не так хорошо обеспеченными регионами. К осени 1347 года казалось, что худшее позади. Крестьяне собрали хороший урожай, политическая ситуация обещала достаточно стабильный мир. Однако она все еще оставалась ненадежной, а жизненные силы среднего жителя Орвието были заметно истощены.

Затем весной 1348 года пришла Черная смерть. Предыдущие несколько месяцев совет наверняка знал, что грядет катастрофа, но никаких официальных обсуждений не проводилось, и никакие превентивные меры не были согласованы. Когда совет собрался 12 марта 1348 года, чума уже достигла Флоренции, расположенной в 80 милях от Орвието. Но власти по-прежнему хранили молчание. Возможно, советники считали – и не без основания, – что они не в силах отвести катастрофу, и потому, чем меньше они будут говорить, тем лучше. Но было в этом что-то от молчания ребенка, видящего, что на него движется грозовая туча, которая испортит его игру, и ничего не говорящего в надежде, что, если он притворится, будто не замечает ее, она каким-то чудесным образом уйдет сама.

На самом деле у совета была весомая причина думать, что сделать можно мало или совсем ничего. В Орвието был один доктор и один хирург, которым платил город, чтобы они лечили бедных и учили студентов. Были еще семь частных докторов, значившихся в списках землевладельцев, и еще два или три помимо них. Для городка среднего размера это было не так уж и плохо. Но с больницами дело обстояло не столь впечатляюще. Только одна из них финансировалась сравнительно хорошо, в других было мало места и мало возможностей. Вместе с тем состояние общественной гигиены оставляло желать лучшего. Постоянно принимаемые законы против выпаса свиней и коз на улицах, против дубления шкур посреди города и выбрасывания помоев из окон говорят о том, что совет был озабочен ситуацией, но что он был бессилен ее исправить. Грязь и недоедание, как во многих других городах, стали в Орвието двумя главными союзниками чумы.