Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 13)

В заботе святой Бригитты не было особой нужды. Вопреки необдуманному решению папы Святой год не принес большого числа новых вспышек. Но урон и без того был достаточно большим. Италия обезлюдела. Но стоит попытаться описать эту драматическую ситуацию несколько более точно математически, начинаются трудности. На основании современных знаний совершенно невозможно привести даже самую приблизительную цифру и с уверенностью заявить, что такая-то часть людей в Италии должна умереть. Даже в Англии, с ее богатством церковных и гражданских записей и с целой армией усердных ученых, можно строить лишь более-менее обоснованные догадки. Что уж говорить об Италии, где во многих регионах не проводилось почти никаких исследований, и даже если материалы для таких исследований действительно существуют, то общая оценка не имеет большой ценности. Иногда можно зафиксировать перемещение населения в течение какого-то длительного периода. Например, достаточно достоверно установлено, что в 1404 году население в окрестностях Пистойи составляло всего 30 % от населения на 1244 год. Но не существует данных, которые позволили бы установить, какая часть этой убыли приходится на 1348 год.

Однако то, что общая оценка по всей Италии непременно будет умозрительной, не мешает строить догадки. Дорен[45] в своей «Economic History» оценил количество умерших среди жителей городов в 40–60 %. В сельской местности этот процент должен быть значительно ниже. Цифры, подобные этим, можно квалифицировать по-разному. Например, в Тоскане, где чума бушевала с особой свирепостью, крестьян умерло больше, чем в некоторых городах, которые, как Милан или Парма, отделались достаточно легко. Для некоторых других территорий, где не велась никакая статистика, единственный выход – это применять пропорции, установленные для схожих с ними частей страны, и надеяться на удачу. Выстрел в темноте или как минимум в сумерках хотя и рискован, но все же лучше, чем ничего. Если кто-то считает, что в целом в Италии умерла треть населения или немного больше, маловероятно, что он сильно ошибается, и в любом случае доказать это никто не сможет.

Глава 4

Франция: уровень медицинских знаний

Во Францию Черная смерть, по-видимому, пришла всего через месяц или два после первой вспышки на континентальной части Италии, и, по словам анонимного фламандского священнослужителя, привезли ее все те же злополучные галеры, изгнанные из Италии в конце января 1348 года. Сначала одна галера появилась в Марселе, откуда ее быстро, но все же недостаточно быстро, прогнали перепуганные власти. Из Марселя она продолжила свое смертоносное плавание, распространив чуму в Испании и оставив шлейф инфекции вдоль побережья Лангедока.

Франция в то время, безусловно, была одной из самых густонаселенных и процветающих стран Европы. По утверждению профессора Лота[46], ее население в 1348 году составляло 23 000 000—24 000 000 человек. Спустя двадцать лет оно, по оценке профессора Ренуара, составляло где-то около 20 000 000. Плотность населения в сельской местности была примерно такой же, как в наши дни – бремя, которое земля с трудом могла выдержать, поскольку урожайность на один акр едва дотягивала до одной трети от сегодняшних цифр. Новейшие исследования в целом, как правило, оценивают численность населения несколько ниже, чем предшествующие работы, но никто не стал бы отрицать, что плотность сельского населения по средневековым стандартам была высокой (достаточно сравнить ее с Тосканой) и соотношение его потребностей и ресурсов быстро приближалось к критическому.

Сама по себе французская деревня была способна прокормить такую толпу, вероятно, в большей степени, чем любой другой регион Европы. Но если у Италии были свои гвельфы и гибеллины, то у Франции были англичане. Король Эдуард III не собирался оставлять Францию в покое и, если смотреть на дело в более шовинистическом ключе, испытывал вполне оправданное бешенство по поводу вмешательства французов в дела герцогства Гиень и их поддержки Дэвида Брюса в Шотландии. Джон Бридлингтон[47] действительно считал чуму во Франции прежде всего следствием упрямой политики ее короля. Он отмечал, что этот француз виновен в алчности, излишествах, зависти, обжорстве, злобности, лени и очевидном непочтении к святым, но его главным преступлением, которое и вызвало наказание свыше, стало то, что Филипп VI не позволил Эдуарду III мирно и свободно распоряжаться своим наследством. Однако Джон Бридлингтон не пошел дальше и не стал объяснять то странное обстоятельство, что впоследствии Бог распространил свою кару и на обиженных добродетельных англичан.

Может, политика Филиппа VI и спровоцировала эпидемию чумы, но определенно она привела к Столетней войне между Францией и Англией, которая в отдаленной перспективе нанесла ущерб обеим странам, а в ближайшей имела катастрофические последствия для его собственной страны. Начиная с 1337 года, когда Филипп VI объявил, что английская корона утратила права на Гиень, и разгневанный Эдуард III заявил свои права на французский трон, французский крестьянин во многих областях страны больше не знал слова «безопасность». Короткое перемирие после морского сражения при Слейсе быстро закончилось возобновлением военных действий. В 1346 году Эдуард III с армией, насчитывавшей около 15 000 человек, высадился в Нормандии. 25 августа он одержал сокрушительную победу при Креси. Последовавшая за этим осада Кале продлилась год. Военные потери в этой кампании, по современным стандартам, или по сравнению с численностью населения Франции, были незначительны, но урон, нанесенный моральному духу общества и состоянию сельского хозяйства, оказался неизмеримо больше. Несчастным селянам, чьи владения были разграблены французскими или английскими солдатами, появление чумы казалось всего лишь кульминацией процесса, задуманного Господом, чтобы окончательно уничтожить их.

В течение месяца, писал один из авторитетных источников, в Марселе встретили свой конец 56 000 человек. Цифра выглядит невероятно высокой, но, как и во многих морских портах, где бубонная и легочная формы чумы шли бок о бок, смертность была выше, чем во внутренних районах страны. С побережья Средиземного моря эпидемия распространилась в двух основных направлениях. Двигаясь на запад, она быстро достигла Монпелье и Нарбонны. С февраля по май поразила Каркассон, пришла в Тулузу и Монтобан и в августе достигла Бордо. В северном направлении чума в марте, апреле и мае поразила Авиньон, в начале лета – Лион, в июне – Париж, а в июле и августе – Бургундию. Фландрия оставалась незатронутой до 1349 года.

В Перпиньяне эпидемия вела себя почти так же, как в Авиньоне, хотя, как обычно в таких случаях, в городе меньшего размера она сошла на нет быстрее, чем в большом. Разрушение ежедневной коммерческой жизни на удивление ярко демонстрирует статистика займов, которые евреи Перпиньяна выдавали своим христианским согражданам. В январе 1348 года было выдано 16 таких займов, в феврале – 25, в марте – 32, за первые 11 дней апреля – 8, за оставшуюся часть месяца – 3, далее, до 12 августа, – ни одного. Из 125 писцов и правоведов, которые вели свою деятельность до прихода Черной смерти, выжили, по-видимому, 45, что даже с учетом естественной убыли дает вероятный уровень смертности 50–60 %. У врачей дело обстояло еще хуже: выжить удалось только одному из восьми, в то время как из 18 цирюльников и хирургов по меньшей мере 16 умерли или пропали.

Петрарка на полях рукописи Вергилия написал:

«Лаура, славная собственными добродетелями и долго воспеваемая моими стихами, впервые предстала моим глазам в раннюю пору моей юности, в лето Господне 1327-е, в день 6-й месяца апреля, в церкви Святой Клары в Авиньоне, в час утренний; и в том же городе, в том же апреле, в тот же 6-й день, в тот же первый час, лето же в 1348-е у сего света свет оный был отнят, когда я случайно был в Вероне…

Тело ее, непорочное и прекрасное, было погребено в усыпальнице братьев Миноритов в самый день смерти к вечеру; а душа ее, я уверен, возвратилась на небо, откуда была.

Сие же, на скорбную память о событии, с некоей горькой отрадою положил я написать именно в этом месте, которое часто у меня пред глазами, да ведаю, что в сей жизни ничто не должно мне более нравиться, и дабы частое созерцание сего и помышление о скоротечности жизни напоминали мне, что после того, как порваны крепчайшие сети, пора бежать из Вавилона, что помощью Божией благодати легко станет, если строго и мужественно буду памятовать суетные заботы, пустые надежды и печальные исходы минувшего времени».

К 1348 году Авиньон уже почти полвека как являлся местом пребывания римских пап. По этой причине он из довольно значительного города разросся до одного из крупнейших городов Европы. Его роль как папской столицы гарантировала, что он, будучи одним из самых посещаемых центров христианского мира, станет легкой добычей чумы, буйно разраставшейся от любых социальных контактов. Неизвестный каноник в письме к другу из Брюгге пишет, что половина населения Авиньона умерла, 7000 домов заперты и покинуты и за шесть недель в одной могиле захоронено 11 000 тел жертв первых трех месяцев эпидемии. Другая запись приводит общее число умерших, равное 120 000, в то время как один немецкий историк на основании еще менее авторитетного источника отважился назвать цифру 150 000. Так или иначе, не трудно поверить, что умерла половина населения, однако один из немногих подтвержденных фактов можно считать указанием на меньшую цифру. Записи Апостольской палаты показывают, что из членов Папской курии во время эпидемии Черной смерти умерли всего 94 из 450 членов, то есть 21 %. Впрочем, это не самый лучший показатель общей смертности в городе. Никто не стал бы ждать, что хорошо питавшиеся и обеспеченные хорошим жильем старшие чины папского окружения будут умирать в той же пропорции, что и простые смертные.