Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 10)
И теми и другими умиравшими повсюду все было полно.
Соседи, движимые столько же боязнью заражения от трупов, сколько и состраданием к умершим, поступали большею частью на один лад: сами либо с помощью носильщиков, когда их можно было достать, вытаскивали из домов тела умерших и клали у дверей, где всякий, кто прошелся бы, особливо утром, увидел бы их без числа; затем распоряжались доставлением носилок, но были и такие, которые за недостатком в них клали тела на доски. Часто на одних и тех же носилках их было два или три, но случалось не однажды, а таких случаев можно бы насчитать множество, что на одних носилках лежали жена и муж, два или три брата либо отец и сын и т. д. Бывало также не раз, что за двумя священниками, шествовавшими с крестом перед покойником, увяжутся двое или трое носилок с их носильщиками следом за первыми, так что священникам, думавшим хоронить одного, приходилось хоронить шесть или восемь покойников, а иногда и более. При этом им не оказывали почета ни слезами, ни свечой, ни сопутствием, наоборот, дело дошло до того, что об умерших людях думали столько же, сколько теперь об околевшей козе. <…> Так как для большого количества тел, которые, как сказано, каждый день и почти каждый час свозились к каждой церкви, не хватало освященной для погребения земли, особливо если бы по старому обычаю всякому захотели отводить особое место, то на кладбищах при церквах, где все было переполнено, вырывали громадные ямы, куда сотнями клали приносимые трупы, нагромождая их рядами, как товар на корабле, и слегка засыпая землей, пока не доходили до краев могилы.
Не передавая далее во всех подробностях бедствия, приключившиеся в городе, скажу, что, если для него година была тяжелая, она ни в чем не пощадила и пригородной области. Если оставить в стороне замки (тот же город в уменьшенном виде), то в разбросанных поместьях и на полях жалкие и бедные крестьяне и их семьи умирали без помощи медика и ухода прислуги по дорогам, на пашне и в домах, днем и ночью безразлично, не как люди, а как животные. Вследствие этого и у них, как у горожан, нравы разнуздались, и они перестали заботиться о своем достоянии и делах; наоборот, будто каждый наступивший день они чаяли смерти, они старались не уготовлять себе будущие плоды от скота и земель и своих собственных трудов, а уничтожать всяким способом то, что уже было добыто. Оттого ослы, овцы и козы, свиньи и куры, даже преданнейшие человеку собаки, изгнанные из жилья, плутали без запрета по полям, на которых хлеб был заброшен, не только что не убран, но и не сжат. <…>
Но оставляя пригородную область и снова обращаясь к городу, можно ли сказать что-либо больше того, что по суровости неба, а быть может, и по людскому жестокосердию между мартом и июлем – частью от силы чумного недуга, частью потому, что вследствие страха, обуявшего здоровых, уход за больными был дурной и их нужды не удовлетворялись, – в стенах города Флоренции умерло, как полагают, около ста тысяч человек, тогда как до этой смертности, вероятно, и не предполагали, что в городе было столько жителей. Сколько больших дворцов, прекрасных домов и роскошных помещений, когда-то полных челяди, господ и дам, опустели до последнего служителя включительно! Сколько именитых родов, богатых наследий и славных состояний осталось без законного наследника! Сколько крепких мужчин, красивых женщин, прекрасных юношей, которых, не то что кто-либо другой, но Гален, Гиппократ и Эскулап признали бы вполне здоровыми, утром обедали с родными, товарищами и друзьями, а на следующий вечер ужинали со своими предками на том свете!»[38]
Боккаччо использовал это описание как преамбулу к своему «Декамерону», как суровый фон, на котором ему предстояло создать чудо света и живой фантазии. Будет весьма разумно подумать, не представил ли он картину Черной смерти в более мрачных тонах, чем на самом деле, с целью сделать этот контраст более драматичным. Он, безусловно, не беспокоился, чтобы показать более светлую сторону происходящего: бескорыстную самоотверженность некоторых монахинь и докторов, старания городских властей поддерживать определенный порядок и управляемость. Верно и то, что немногие города пострадали так, как Флоренция. Но в описании Боккаччо настолько много подробностей, которые можно найти у современных ему хронистов Франции и Германии, что в целом невозможно сомневаться в его правдивости.
Стремительное бегство из городов, брошенные владения, покинутые по всему свету дома, которые даже не потрудились запереть, безжалостное отношение к больным, оставленным встречать свой смертный час в одиночестве, отвратительные торопливые похороны в огромных общих ямах, урожай, пропадающий на полях, и скот, бродящий без присмотра по сельской местности, – подобные детали характерны для всех хронистов. В некоторых вопросах даже кажется, что Боккаччо недооценивает ужас происходящего. Так другие свидетельства уделяют больше внимания зловещей роли becchini[39] – озверевших монстров, чья жизнь висела на волоске; они врывались в дома живых и вытаскивали их на улицу, угрожая отправить на тот свет, если мужчины не выкупят свою безопасность кругленькой суммой, а женщины – своим целомудрием.
Следовательно, рассказ Боккаччо с его красочными подробностями следует считать точным и правдивым. Однако нельзя сказать того же о приведенной им статистике. По его оценке, в городе умерло около 100 000 человек, и это явное преувеличение. К 1345 году население Флоренции уже перевалило за свой пик, которого достигло пятьдесят лет тому назад, и начало снижаться. Количество хлебных карточек, выпущенных в апреле 1347 года, позволяет предположить, что население составляло более 90 000 человек, а по самым авторитетным современным оценкам, его численность находилась в диапазоне 85 000—95 000 с некоторым уклоном в большую сторону. Даже с учетом, что Флоренция была уникальна, совершенно невозможно, чтобы за шесть месяцев эпидемии умерло больше двух третей ее населения, и маловероятно, чтобы эта цифра была существенно больше половины. В городах со значительно меньшим числом жителей, но во многом сравнимых с Флоренцией, таких как Сан-Джиминьяно, Сиена и Орвието, анализ имеющихся данных дает процент умерших, равный 58 % в первом и 50 % (или чуть более) в двух других. Мы не сильно ошибемся, если предположим, что от Черной смерти умерло от 45 000 до 60 000 флорентинцев.
Оценка Боккаччо, хотя и преувеличена, не является совсем уж фантастической. Стоит также заметить, что он с некоторым удивлением констатирует, что, оказывается, население в городе гораздо больше, чем считалось обычно. В этом он более осторожен, чем многие из его современников, которые манипулировали статистическими данными или выдумывали их с почти непостижимой легкостью. Доктор Коултон указывал на «хроническую и намеренную нечеткость» средневекового сознания, когда он столкнулся с цифрами и цитатами, приведенными в качестве примеров деятельности английского парламента, который в 1371 году установил уровень налогов на том основании, что в королевстве около 40 000 приходов, когда на самом деле даже самое беглое изучение имевшихся в наличии записей показало бы, что их меньше 9000.
Отчасти это могло происходить из-за того, что римские цифры плохо приспособлены для выполнения сложных операций умножения и деления, но помимо этого, похоже, имело место искреннее равнодушие к самой возможности точных оценок. Большая цифра была выразительным дополнением к аргументу, но не частью исходных данных, на основании которых делалось заключение. Оно могло быть выражено так, словно было точно просчитано, но делалось это всего лишь для усиления драматического эффекта. Когда советники убедили папу, что Черная смерть унесла по всему миру 42 836 486 жизней и что потери Германии оцениваются в 1 244 434, это означало лишь то, что умерло огромное количество людей.
Оценки хронистов не всегда настолько несостоятельны. Когда хронист из Эсте пишет, что в Неаполе и вокруг него чума за два месяца убила 63 000 человек, эта цифра велика, но не невозможна. В то же время маловероятно, что хронист из Болоньи прав, говоря, что умерли трое из каждых пяти. Однако есть современные историки, которые поддерживают точку зрения, что в некоторых городах Италии смертность составляла около 60 %. Но правы они или нет, никто из этих авторов не был убежден в буквальной точности этих цифр и даже не особенно беспокоился о ней. Эти оценки были способом в живой и легко запоминающейся форме продемонстрировать свой огромный опыт и знание. Материала для сколь-нибудь точного учета численности населения не существовало, и современный ученый, используя экстраполяцию на основании немногочисленных подтвержденных фактов, скорее придет к разумному выводу, чем средневековый хронист, зависевший от зоркости собственных глаз и живости воображения и в любом случае убежденный, что это дело тривиальное.
Несмотря на то что флорентинцы подверглись почти невыносимым испытаниям, похоже, механизм управления никогда не ломался. То же самое справедливо и для других итальянских городов. Венеция пострадала одной из первых, и неудивительно, поскольку ее положение главных входных ворот Европы, куда доставлялись товары с Востока, было куплено ценой 70 крупных эпидемий за 700 лет.