Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 39)

ἀλλ’ ἄκαν μὲν γλῶσσα †ἔαγε† λέπτον δ’ αὔτικα χρῶι πῦρ ὐπαδεδρόμηκεν, ὀππάτεσσι δ’ οὐδ’ ἒν ὄρημμ’, ἐπιρρόμ — βεισι δ’ ἄκουαι, †έκαδε μ’ ἴδρως ψῦχρος κακχέεται† τρόμος δὲ παῖσαν ἄγρει, χλωροτέρα δὲ ποίας ἔμμι, τεθνάκην δ’ ὀλίγω ‘πιδεύης φαίνομ’ ἔμ’ αὔται· ἀλλὰ πὰν τόλματον ἐπεὶ †καὶ πένητα†

– Ну… Для меня все это китайская грамота, хоть она и греческая. Прочти вслух.

И вот будний день, полдвенадцатого утра, главный магазин Foyles на Черинг-кросс-роуд, и я тут читаю своей собаке стихи Сапфо о страсти и ревности… Впрочем, они, наверное, и пущих чудаков видели. Стоит отметить, что сотрудник магазина на нас едва взглянул. Я дочитал и перевел, снова довольно сбивчиво, потому что уже слегка подзабыл греческий: «Тот человек кажется мне равным богам, который, сидя напротив тебя, слушает, как ты сладко говоришь и прекрасно смеешься. Сердце трепещет у меня в груди; даже если я смотрю на тебя недолго, я больше не могу говорить; но как будто мой язык [сломался], и легкое пламя бежит у меня под кожей. Глаза не видят, в ушах звенит, я покрываюсь холодным потом, меня всю охватывает дрожь, я зеленее травы и как будто почти мертва. Но все нужно выдержать, ведь даже бедняк…»[92] И здесь текст обрывается.

– А что это за странные крестики? – спросила Уна, когда я закончил.

– Они означают, что в тексте пропуск. Этот пропуск выделяется крестами (crux), а между ними ставятся слова, которые, по мнению ученого (или многих ученых), могут заполнить этот пропуск по смыслу и при этом соотноситься с темой произведения и стилем поэта. Такая работа очень сложна (и требует массы усилий). Если прочитать оба эти стихотворения параллельно, видно, что Катулл почти буквально переводит Сапфо.

В обоих человек сидит напротив возлюбленной и из-за близости к ней называется божественным. Оба поэта, используя выразительный язык тела, описывают неспособность говорить из-за охватившей страсти. Оба очевидно искренны и говорят о любви и ревности. Остается непонятным, почему Катулл некоторые вещи передает или подчеркивает иначе, чем Сапфо. Мы предполагаем, что Лесбия, к которой он обращается, – это Клодия. Разумеется, это имя в переводе стихотворения Сапфо получает дополнительный смысл, так как эта поэтесса была с Лесбоса.

У Катулла место действия, возможно, – дом самой Клодии и ее мужа; ее муж вполне может быть тем самым сидящим напротив нее человеком. От этого усиливается чувство сладостной зависти.

Во второй строке Катулл снова использует слово ille – «тот человек». У Сапфо это κῆνος, означает то же, но она его не повторяет. У Катулла подчеркивается чувство соперничества: тот человек, тот самый!

Сапфо говорит, что этот человек равен богам; Катулл заходит еще дальше и задается вопросом, дозволено ли человеку превосходить богов (fas). Мы уже встречали понятие nefas – что-то запретное, святотатственное, – а fas означает что-то, позволенное богами. Катулл не хочет своими рьяными заявлениями гневить богов. А зачем он тогда так говорит? Эта та самая легкая ирония, которой примечателен Катулл.

Стихотворение Сапфо могло быть написано для исполнения на свадьбе, а могло быть и совершенно искренним. А от своеобразия Катулла просто бросает в дрожь. Он говорит также о праздности – otium, – это очень милое римскому сердцу понятие, означает, по сути, свободное время, досуг. Некоторые полагают, что эту строфу в стихотворение добавили по ошибке, а другие видят в ней развитие его обычной тематики. Он в шутку бранит себя, заявляя, что вся эта праздность ему вредна. Разумеется, мы знаем, что это не так.

Поэты перекликаются друг с другом, показывая, что любовь и ревность одновременно универсальны и индивидуальны, что время – не преграда для чувств.

Я вернул лебовские книжки на полку. Пора было отправляться в Literary Review.

Мы прошли через Сохо – там вечно происходят какие-то переделки, и район уже начал терять многие из своих увеселительных заведений и потихоньку превращаться в расширение Риджент-стрит, но контора Literary Review, расположенная над типографией Andrew Edmunds, все еще находится в каком-то другом времени.

Дверной звонок; расшатанные ступеньки; тепло и душно; на всех возможных поверхностях шаткие стопки книг. Нам было пора прервать нашу беседу, Уне – занять свое место под одним из письменных столов, мне – шарить по полкам в поисках книг для рецензий. Наши беседы пришлось на некоторое время отложить, потому что мой отиум стремительно сменялся неготиумом[93]. Но я обещал Уне, что мы вскоре вернемся к нашим разговорам.

Глава 11

Расписная собака

Рождение истории

Рождество наступило и прошло как всегда: казалось, мы только и делали, что в огромных количествах поглощали пирожки с сухофруктами среди ворохов подарочной бумаги и обрывков клейкой ленты. Я пытался развлекать родных древнегреческой версией песенки Jingle Bells, которую перевел не кто иной, как почетный профессор греческого языка в Оксфорде:

κλαγγηδὸν κλαγγηδὸν κλαγγὴ πανταχῇ· ἐλαύνομεν καὶ χαίρομεν μονοζύγῳ ἅρματι· κλαγγηδὸν κλαγγηδὸν κλαγγὴ πανταχῇ· ἐλαύνομεν καὶ χαίρομεν μονοζύγῳ ἅρματι.

Непонятно, было ли им так же весело, как и мне, – во всяком случае почти все вышли из комнаты не дослушав. Осталась одна Уна, как настоящая canis fidelis[94].

Начался новый год, со всем сопутствующим ему оптимизмом. Настало время воззвать к Янусу – двуликому римскому богу, в чьи обязанности входило, кроме прочего, охранять пороги. Я совершил в его честь свое скромное возлияние. И вот хлопушки отгремели, порядок наведен, подарки радостно получены, бутылки из-под вина отнесены в переработку, а мы вернулись из-за города, где провели большую часть каникул – Уна воплощала в жизнь Илиаду, а я сибаритствовал.

– Сибаритствовал? – удивилась Уна.

– Да, сибариты – жители греческого города Сибарис, на юге Италии, считалось, что они больше всех на свете любят роскошь, по крайней мере римляне так считали.

И вот мы вступили в новый год, чувствуя себя римлянами, которые за ужином переели сонь, и готовясь сесть на диету из листьев салата. Естественно, это предполагало также побольше гулять с Уной, поскольку я очень хотел привести свою весьма разжиревшую комплекцию чуть ближе к классическому идеалу.

– Мечтать не вредно, – заметила Уна. Ей почему-то удается неизменно оставаться тонкой и звонкой.

– А откуда мы знаем то, что знаем? – спросила она, когда мы выходили на улицу, сияя от радости и в полной готовности разогнать всех белок, которые будут иметь наглость попасться нам на глаза.

– Откуда мы знаем то, что знаем? Это не совсем относится к нашему с тобой разговору, – сказал я. – Это скорее эпистемологический вопрос.

Уна ответила молчанием, которое просто необходимо было прервать.

– Эпистемология – это философия познания. О таких вещах лучше поговорить с Монти.

Монти – это пес такого автора по имени Энтони Макгоуэн. Он такой небольшой и лохматенький.

– Макгоуэн?

– Нет, Монти. Он «мальтиец». Мы иногда натыкаемся на них в Хите, и Макгоуэн постоянно что-то рассказывает Монти про философию. По крайней мере, я думаю, что про философию. В прошлый раз я слышал, как он где-то возле туалетов у Парламентского холма яростно рычал: «Кьеркегоррр!» Он тебе может рассказать про киника Диогена – это, кстати, значит «Диоген-собака». А я тебе про этого Диогена расскажу только одно: когда Платон определил человека как «животное о двух ногах, лишенное перьев», Диоген ощипал петуха и сказал: «Вот платоновский человек!»[95]

– Ладно, тогда я спрошу Монти, – сказала Уна и продолжала сквозь зубы: – Вообще-то я имела в виду, откуда мы знаем, что происходило в античности. Это же очень давно.

– Да, а для тебя совсем-совсем давно, ведь век собак короче века людей.

Из тех знаний, что мы можем наскрести об античности, многое мы получаем от историков, и, конечно, полезно знать основные имена и о чем эти историки рассказывают.

Первым, кто, очевидно, изобрел исторический жанр, был Геродот из Галикарнаса – греческого города на побережье Малой Азии (современная Турция). Я думаю, что мы не должны его недооценивать, как зачастую делают студенты, обвиняя его в недостаточной тщательности: свои труды он назвал ἱστορία, то есть «историей», что означает «расспросы».

Главной его темой были войны между греками и персами, о которых мы немного говорили, когда обсуждали Эсхила. Тогда небольшому, но слаженному и храброму греческому войску удалось победить огромные персидские полчища. Наверное, самый знаменитый эпизод греко-персидских войск – это битва при Фермопилах, или «Горячих воротах», основную информацию о которой нам как раз дает Геродот, правда, греки в этой битве проиграли.

– А что там произошло?

– Эта история практически стала легендой; в частности, на ней основан фильм «Триста спартанцев» – кстати, некоторая достоверность в нем есть. Итак, в какой-то момент 480 года до н. э. примерно шесть тысяч греков попытались сдержать натиск персов. Представь, что вот-вот прорвет плотину, а ты пытаешься заткнуть ее пробкой. Эти шесть тысяч составляли все греческое войско целиком.

Персы думали, что Фермопильское ущелье – единственный проход через горы. Был другой путь, который греки держали в тайне, пока кто-то не выдал его персам. Вооружившись новой информацией о ландшафте, персы, конечно, пробрались на материк и подкрались к грекам с тыла.