Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 38)

Odi et amo. Quare id faciam fortasse requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior.

Он использует слово excrucior, которое буквально означает «меня распинают на кресте», это стихотворение очень изящно построено как двустишие, и поэт вводит образ креста. Если представить себе, что стихотворение состоит из двух строк, то оно создает вот такой визуальный образ. – Дейзи скрестила руки перед собой. – И он сам находится на пересечении двух сильных чувств, имя которым любовь и ненависть. Это стихотворение, думаю, довольно легкое для чтения, если только начинаешь учить латынь, но там еще столько всего скрыто под поверхностным слоем, оно такое глубокое. Кажется, что так просто, а ведь никто лучше это не выразил!

Мы уже подходили к метро. Дейзи глянула на часы.

Уна задала еще вопрос:

– Мы до сих пор говорили про эпос – обсудили Илиаду, Одиссею и все такое; а если рассматривать Катулла и его 64-е стихотворение, оно считается эпосом?

Дейзи улыбнулась:

– Думаю, это что-то вроде антиэпоса. Ученые называют его эпиллием, то есть эпосом в миниатюре, потому что там речь идет о героях. Действие происходит в героическую эпоху, прямо как у Гомера. Но Катулл все переворачивает с ног на голову, и герои не воспринимаются как герои вроде Гектора или Ахилла; Катулл сосредоточивается на недостатках этих людей. Особенно Тесея, восхваляемого за то, что он пошел и убил Минотавра.

Какой-то прохожий остановился и сказал, какая Уна красавица. Она к такому привыкла. Слегка смутившись, она снова обернулась к Дейзи.

– А здесь его за что превозносят?

– Здесь ни за что – здесь он представлен как бессердечный негодяй: женщина помогла ему совершить подвиг, а он ее бросил. Без Ариадны он бы не справился: она дала ему клубок ниток и помогла найти выход из лабиринта после того, как он убил ее сводного брата Минотавра, и, по Катуллу, без нее Тесей ничего не стоит. Большая часть стихотворения – про его недостатки. В этом стихотворении четыреста с чем-то строк – гораздо меньше, чем в Одиссее, но если смотреть на форму, то можно сказать, что здесь обыгрывается идея эпоса.

– Спасибо, Дейзи! – сказала Уна.

Я тоже поблагодарил.

Дейзи уже надо было бежать на поезд.

– Valete! – сказала она, и мы распрощались.

– 64-е стихотворение Катулла потрясающе по композиции, – заметил я. – Начинается с истории про аргонавтов, затем переходит к свадьбе Пелея и Фетиды…

– Я их помню. Это родители Ахилла.

– Верно. А потом поэт как будто с камерой проходит по дому Пелея и останавливается у ложа, накрытого покрывалом. А на покрывале изображена история Ариадны – и вот мы внезапно оказываемся уже там. Это тот самый экфрасис, о котором я уже говорил. Потрясающая работа!

– Мне бы хотелось это прочитать! Когда освою простые вещи…

Дейзи скрылась в метро, а мы шли дальше, в сторону Сохо.

– На Катулла очень сильно повлияли греческие поэты. Он и его современники назывались неотериками, так как заимствовали греческие приемы. Одно стихотворение Катулла – прямое подражание поэтессе Сапфо.

– А кто это?

– Практически единственная женщина античности, чьи стихи сохранились, если не считать более поздней римской Сульпиции. Сапфо происходила с острова Лесбос, что недалеко от современной Турции, и жила во второй половине VII века до н. э., то есть за несколько столетий до Катулла. Мы практически ничего не знаем о ее эпохе. Да и о ней самой мало что известно, кроме того, что Сапфо была первой великой лирической поэтессой западной цивилизации, жила и творила около 600 года до н. э. и была самым древним из знаменитых обитателей острова.

Адресаты ее стихотворений, как правило, женщины, а сама поэзия переполнена глубокой страстностью. Ожидаемо, ее поэзия вызывает массу споров. Это подлинные эмоции? Или она писала в каком-то определенном стиле, от лица вымышленного персонажа, от лица поэта-мужчины?

Была ли она благочестивой школьной учительницей (так ее любят изображать в Викторианскую эпоху) или придворной поэтессой, сочинявшей чувственные стихи? Много разговоров о ее любовной истории: многие поздние источники указывают на то, что у нее были любовники-мужчины, а сама она предположительно покончила с собой из-за неразделенной любви. Ее имя стало ассоциироваться с любовью между женщинами.

Ее стихи доверительны и обладают особым индивидуальным стилем, и мы не знаем, предназначались они для небольшой группы людей или были частью каких-то общественных обрядов. Кстати, примерно такие же споры и вокруг личности Катулла: его творения воспринимаются либо как достоверные свидетельства о его жизни и любви, либо как литературный вымысел, не имеющий никакого отношения к реальности. Мне лично кажется, что Катулла по его стихам мы узнать можем по-настоящему так же, как по «Скорбным элегиям» узнаём что-то об Овидии и по лирическим стихотворениям о Горации; о Плинии Младшем по его письмам, в сущности автобиографическим; но вот о Вергилии по его творениям мы по-настоящему не узнаем, хотя я и подозреваю, что весельчаком он скорее всего не был. Мы можем, конечно, уловить величие его души, перед которым нам остается лишь трепетать.

А вот Катулл, наоборот, вполне одобрил бы примерно все, чем нравится заниматься мне, например безделье. Иногда он объявляет, что у него в кошельке одна лишь паутина, когда-то еще наслаждается дружескими посиделками, увлекается литературным творчеством своего круга, не спит ночами и разглагольствует о своих самых свежих сочинениях. Он беспощадно издевается над врагами и над друзьями, у него обширный арсенал ругательств. Например, он высмеивает провинциала за произношение звука H.

– А собака у него была?

– Стихов, посвященных собакам, у него, увы, нет, но есть один про ручного воробушка Лесбии.

– Ну ладно, – сказала Уна.

Мы дошли до Тоттенхем-корт-роуд, где пешеходам мешали пройти строительные заграждения, а со строек медленно выезжали огромные, как левиафаны, бульдозеры. Мы с Уной пробрались через толпу и шли теперь мимо книжного магазина Foyles, где неплохая подборка из классической серии Loeb.

Я и так хотел глянуть, нет ли там новых книжек по античности, и предложил Уне:

– Давай зайдем посмотрим на Сапфо с Катуллом.

Она шевельнула хвостом в знак согласия.

Мы прошли через ярко освещенный зал, сияющий, практически храм богов словесности, и стали подниматься на верхний этаж, где расположены книги по античности, а я продолжал:

– Как и Сапфо, Катулл дошел до нас почти случайно: могло бы сохраниться лишь несколько строк, если бы в Вероне, на его родине, не обнаружилась полная рукопись.

Есть симпатичная легенда, что этой рукописью заткнули дырку в винной бочке. Это, разумеется, байка, но очень забавная, и спасибо монаху-пьянице, который думал, как бы спасти вино, а сам открыл для нас Катулла.

Мы поднялись на лифте и вошли в античный отдел – сейчас он, к сожалению, довольно сильно сократился, но остался довольно обширным.

– Мы посмотрим одно стихотворение Сапфо, а потом сравним его с версией Катулла, так ты сможешь себе представить работу поэтов. Мы уже видели, как Вергилий и греческие трагики соперничают с Гомером; а Катулл для Сапфо – и переводчик, и соперник. Вот Катулл:

Ille mi par esse deo videtur, ille, si fas est, superare divos, qui sedens adversus identidem te spectat et audit dulce ridentem, misero quod omnes eripit sensus mihi: nam simul te, Lesbia, aspexi, nihil est super mi <vocis in ore;> lingua sed torpet, tenuis sub artus flamma demanat, sonitu suopte tintinant aures, gemina teguntur lumina nocte. otium, Catulle, tibi molestum est: otio exsultas nimiumque gestis: otium et reges prius et beatas perdidit urbes.

Я перевел Уне, получилась слегка сбивчивая проза: «Тот человек кажется мне равным богу, тот человек, если можно так сказать, превосходит богов, который, сидя напротив тебя, снова и снова смотрит на тебя и слушает, как ты сладко смеешься, что у несчастного меня отнимает все чувства. Ибо как только я тебя вижу, Лесбия, никакого голоса не остается у меня в устах; мой язык цепенеет, легкое пламя пробегает по моим членам, в ушах звенит, глаза мне покрывают ночи-близнецы. Праздность, Катулл, тебе тягостна. В праздности ты беспокоен и слишком необуздан. Праздность в прошлом губила и царей, и счастливые города»[91].

А вот Сапфо – я открыл перед Уной страницу:

φαίνεταί μοι κῆνος ἴσος θέοισιν ἔμμεν’ ὤνηρ, ὄττις ἐνάντιός τοι ἰσδάνει καὶ πλάσιον ἆδυ φωνεί — σας ὐπακούει καὶ γελαίσας ἰμέροεν, τό μ’ ἦ μὰν καρδίαν ἐν στήθεσιν ἐπτόαισεν, ὠς γὰρ ἔς σ’ ἴδω βρόχε’ ὤς με φώναι — σ’ οὐδ’ ἒν ἔτ’ εἴκει,