Филип Рот – Урок анатомии. Пражская оргия (страница 53)

О.: Тогда женись на мне, раз уж моя воля к жизни так тебя впечатляет. Ты ведь не женат. Чего ты боишься — что я похищу твои миллионы?

Ц.: Послушай, ты хочешь выбраться из Чехословакии?

О.: А может, я хочу тебя.

Ц.: А давай я найду кого-нибудь, кто на тебе женится? Он приедет сюда, заберет тебя в Америку, а когда ты с ним разведешься, я дам тебе десять тысяч долларов.

О.: Я что, такая страшная, что гожусь только для одного из твоих дружков-гомосеков?

Ц.: Ольга, как мне заполучить у тебя эти рассказы? Скажи.

О.: Цукерман, если бы ты любил литературу такой же бескорыстной любовью, какую ждешь от меня, если бы сам был готов принести ради нее столь же великую жертву, на какую меня толкаешь, мы бы уже двадцать минут как были женаты.

Ц.: Что такого чудовищного совершил Сысовский, что и его покойный отец тоже должен страдать?

О.: Когда его рассказы увидят свет в Нью-Йорке под другим именем, его отец пострадает больше, поверь.

Ц.: Полагаю, этого не случится. Думаю, я сумею этого не допустить.

О.: Ты обхитришь Зденека?

Ц.: Я свяжусь с «Нью-Йорк таймс». Прежде чем встретиться со Зденеком, я расскажу им всю подноготную. Они напишут об этих рассказах. Да, думаю, сразу по возвращении этим и займусь.

О.: Так вот в чем твоя выгода! Ничего себе идеализм! Великолепный Цукерман вывозит из-за железного занавеса две сотни неопубликованных рассказов на идише, автора которых застрелил фашист. Для евреев, читателей и всего свободного мира ты станешь героем. В довесок к своим миллионам долларов и миллионам девиц получишь Американскую премию за высокие идеалы в литературе. А что станет со мной? Меня упекут в тюрьму за то, что передала рукопись на Запад.

Ц.: Никто не узнает, что рассказы передала ты.

О.: Им известно, что они у меня. Они знают обо всем, что у меня есть. У них составлены списки на каждого — что у кого есть. Тебя ждет премия за высокие идеалы, его — гонорары, ее — драгоценности, а меня — семь лет. Во имя литературы.

С этими словами она встает, подходит к зеркальному шкафу и достает из верхнего ящика большую коробку из-под шоколада. Развязываю ленточки. Внутри коробки — сотни страниц из непривычно плотной бумаги, в такую раньше, только вощеную, в бакалеях заворачивали жирные продукты. Черные чернила, идеально ровные поля, буквы идиша четкие, аккуратные. Все рассказы — страниц по пять-шесть, не больше. Только прочесть их я не умею.

О. (возвращаясь в постель): Тебе не придется раскошеливаться. Не придется искать мне в мужья какого-нибудь гомосека. (Плачет.) Даже можешь меня не трахать, раз я настолько дурна собой. Секс — единственная доступная нам в этой стране свобода. Возможность трахаться, неважно, ты или тебя, — это все, что нам осталось, только этого у нас не могут отобрать, но если не хочешь, ты можешь меня не трахать, раз уж я такая дурнушка, не то что американки. Захочет твой друг Сысовский напечатать рассказы под своим именем — и пусть. Черт с ним. Гори все синим пламенем. Хоть он тебя и очаровал, как всех и всегда, — ты в курсе, что он может быть очень злобным? Твой Сысовский, он жестокий. Он рассказывал тебе обо всех своих сомнениях — трагических сомнениях? Брехня! Когда Зденек жил в Праге, тщеславие в людях было принято мерить в миллисысовских. Зденек в Америке не пропадет. Ничто человеческое ему не чуждо. Благодаря покойному папаше Зденек будет процветать. И она тоже. А мне взамен ничего не надо. Только когда он спросит, во что тебе это обошлось, сколько денег ты ей дал, сколько раз уложил в постель, сделай мне одолжение: скажи ему, что я ничего не взяла. Скажи ей.

Через пятнадцать минут после моего возвращения в гостиницу в номере появляются два человека в штатском и конфискуют у меня коробку из-под шоколада и лежащую в ней рукопись на идише. Сопровождает их тот самый администратор, который сегодня утром передал мне записку от Гробека.

— Они хотят осмотреть ваши вещи, сэр, — объясняет он мне, — говорят, кто-то что-то не туда положил, а вы по ошибке это взяли.

— Мои вещи — не их забота.

— Боюсь, вы не правы. Именно что их.

Полицейские приступают к делу, а я спрашиваю у него:

— А вы с ними тоже заодно?

— Я всего лишь работаю на ресепшене. На рудники ссылают не только интеллектуалов, которые отказываются сотрудничать с правящим режимом, гостиничного администратора тоже есть куда сместить. Как сказал наш известный диссидент, человек исключительно правдивый: «На государственной лестнице для любого гражданина найдется ступенька пониже».

Я требую, чтобы мне дали позвонить в американское посольство, и вовсе не для организации свадебной церемонии. В ответ мне велят паковать вещи. Меня отвезут в аэропорт и посадят на ближайший рейс из Праги. Продолжение моего визита в Чехословакию долее нежелательно.

— Я хочу поговорить с американским послом. Вы не имеете права конфисковывать мое имущество. Нет никаких оснований выдворять меня из страны.

— Сэр, хотя у вас могло сложиться мнение, будто ярые сторонники режима малочисленны и разобщены, однако среди них есть и такие, как эти два джентльмена, которые искренне верят в то, что поступают правильно, справедливо и так, как требует долг. Суровый долг. Боюсь, любая проволочка сделает их менее терпеливыми, чем вам хотелось бы.

— В коробке всего лишь рукопись — рассказы, автор которых уже тридцать лет как мертв, сказания о мире, которого более не существует. Никакой угрозы они ни для кого не представляют.

— Сэр, в такие времена, как эти, я дорожу возможностью кормить семью. Администратор из пражской гостиницы ничем не в силах помочь писателю, ни живому, ни мертвому.

Когда я в третий раз требую связать меня с посольством, мне дают понять, что, если я немедленно не сложу чемоданы и не покину номер, меня арестуют и отправят в тюрьму.

— Откуда мне знать, — говорю я, — может, меня и так повезут в тюрьму?

— Полагаю, — отвечает администратор, — вам остается лишь поверить им на слово.

То ли Ольга передумала и призвала полицейских, то ли они сами ее призвали. Дом Кленека на прослушке, так все говорят. Не хочется думать, что она с гостиничным администратором работает на одно начальство, но, может, я и впрямь недалекий, сентиментальный американский еврей-идиот.

Подождав, пока я на стойке расплачусь карточкой Diners Club[66], полицейские ведут меня к черному лимузину. Тот, у которого коробка, садится спереди, рядом с водителем, второй подсаживается ко мне и грузному пожилому мужчине в очках — тот назвался, отрывисто буркнув «Новак». Облако его мягких, тонких белых волос напоминает одуванчик. Сам же мужчина более чем телесен. И, в отличие от гостиничного администратора, расположить к себе не старается.

Из-за плотного городского движения трудно сказать, в самом ли деле мы направляемся в аэропорт. Может, меня мчат прямиком в тюрьму на лимузине? Вечно я оказываюсь в этих больших черных машинах. Вижу буквы на приборной доске: «Татра 603».

— Sie sprechen Deutsch, nicht wahr? — спрашивает меня Новак.

— Etwas.

— Kennen sie Fraulein Betty MacDonald?[67] Продолжаем по-немецки.

— Не знаю, — говорю.

— Не знаете?

— Нет.

— Вы не знаете мисс Бетти Макдоналд?

Мне не дает покоя мысль, что всё это может очень дурно обернуться, — либо, как вариант, что я мог бы, не уронив себя, отказаться от этой миссии, как только узнал, что с ней сопряжена реальная опасность. Сысовский предстал передо мной двойником из того мира, откуда моя собственная семья благополучно ускользнула, — но это вовсе не исключает, что я должен ему уступить, незамедлительно поменявшись с ним местами. Его судьба стала моей, моя его — разве не этого он изначально и добивался? Когда я приехал в Нью-Йорк, я сказал Еве: «Я чувствую сродство с этим великим человеком».

Меня обвиняют в заговоре против чешского народа с подельницей по имени Бетти Макдоналд. К такому я прихожу заключению.

— Простите, — говорю. — Я ее не знаю.

— Но, — говорит Новак, — это же она написала книгу «Яйцо и я».

— A-а. Да. Там про ферму, да? Читал ее когда-то давно в школе.

Новак ошеломлен.

— Но ведь эта книга — шедевр.

— Ну, не сказал бы, что в Америке ее считают шедевром. Не удивлюсь, если американцы моложе тридцати вообще о ней не слышали.

— Поверить не могу.

— И тем не менее. Она была популярна в сороковых, хорошо продавалась, по ней сняли фильм, но книги такого рода — проходные. У вас здесь тоже наверняка таких хватает.

— Это трагедия. А что было дальше с мисс Бетти Макдоналд?

— Понятия не имею.

— Как в Америке могут так поступать с писательницами уровня мисс Бетти Макдоналд?

— Думаю, сама мисс Макдоналд не ожидала, что ее книга будет жить долго.

— Вы мне не ответили. Ушли от вопроса. Как американцы такое допускают?

— Не знаю.

Тщетно пытаюсь разглядеть в окне здание аэропорта.

Новак вдруг выходит из себя.

— У нас писателей не преследуют.

— Я и не спорю.

— Я сам писатель. Причем успешный. И никто меня не преследует. Мы самая образованная страна в Европе. У нас в стране обожают читать. В нашем Союзе писателей десятки писателей, поэтов, беллетристов, драматургов, и никто их не преследует. Уж кто-кто, а писатели в Чехословакии вне подозрений. В нашей маленькой стране на писателей возложен огромный груз ответственности: они должны не только создавать национальную литературу, но и быть камертоном всеобщей добропорядочности и общественного сознания. Они образцовые граждане и занимают видное место в жизни нашей страны. Пользуются любовью читателей. На них смотрят как на духовных лидеров. Да, есть и те, кто не хочет жить как все, и мы дружно таких сторонимся. И правильно делаем.