Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 29)

Никогда в жизни взлет не доставлял ему такого удовольствия. Он раздвинул колени и, когда самолет понесся стрелой по дорожке, ощутил силу его разбега как свою собственную. А когда машина поднялась — поднялась, как некая блистательная, вычурная запоздалая мысль, — Цукерману вдруг представился висящий вниз головой Муссолини. Он не мог забыть фотографии на первых страницах всех газет. Да и кто из его поколения американских подростков мог это забыть? Но вспоминать, как мстительно казнили злобного тирана после смерти твоего собственного, законопослушного отца, антифашиста и противника насилия, уполномоченного по гражданской обороне на Кир-авеню, неизменного активиста антидиффамационной лиги «Бней-Брит»? Вот оно, напоминание его внешнему человеку о том, с каким внутренним человеком он имеет дело.

Конечно же, он уже семьдесят два часа думал, неужели последним словом его отца действительно было «ублюдок». Бдение длилось так долго, что слух мог и ослабнуть. Ублюдок? В каком смысле? Ты никогда не был мне настоящим сыном. Но был ли отец способен на столь скептическую мысль? Впрочем, может, он прочел в моих глазах: папа, твой настоящий сын Генри, а не я. В обоих моих глазах? Нет, нет, кое в чем даже я разочаровываюсь, когда покидаю цитадель своего кабинета. Может, он просто сказал: «Плющи». Учил смерть делать свою работу, так же, как учил жену сворачивать зимние ковры, а Генри лепить снежки. «Плюньте»? Маловероятно. Несмотря на лекцию Натана по космологии, для отца, жил он или умирал, было два противоположных полюса, на которые ему было не наплевать: его семья и Гитлер. Ты мог поступить хуже, а мог и лучше. Лучше. Ну конечно же! Не «ублюдок», а «лучше». Первый принцип, последний наказ. Не больше света, а больше добра. Он просто напомнил им, чтобы они были лучше. «Ублюдок» — это фантазия, если не сына, то писателя. Мизансцена получше, лекарство посильнее, последнее возмездие от Отца. Однако, когда Цукерман не писал, он тоже был человек как человек, не более того, и, надо признать, мизансцена была не такая уж замечательная. Кафка однажды написал: «Я считаю, что стоит читать только те книги, что нас кусают и жалят. Если книга, которую мы читаем, не действует на нас как удар по голове, зачем ее читать?» Согласен — если речь о книгах. Но если речь о жизни, зачем придумывать удар по голове, когда никто и не собирался наносить удар? Да здравствует искусство, долой псевдологию!

Псевдология? Алвин Пеплер. Само слово как колокол, что призывает тебя обратно ко мне.

Что список заслуг Пеплера — об остальном ничего не известно — настоящий, подтвердила Цукерману Эсси вечером после похорон, когда все ушли спать. Они сидели вдвоем на ее кухне и доедали оставшийся после гостей кекс с корицей. Сколько Цукерман помнил, Эсси ждала ранняя смерть от обжорства. И ранняя смерть от курения. Она была одной из многих, для кого отец всегда улучал время поучить тому, как надо жить. «Он обычно сидел у окна, — рассказывала Эсси Натану, — сидел в инвалидном кресле и кричал на людей, паркующих свои машины. Они парковали их не так, как надо. Только вчера я встретила женщину, с которой твоя мать до сих пор боится разговаривать — из-за твоего старика. Старая миссис Оксбург. Она из Цинциннати, десять раз мультимиллионерша. Когда твоя мамочка видит ее вдалеке, она тут же бежит в другую сторону. Однажды Виктор увидел, как миссис Оксбург сидит в вестибюле под кондиционером, никого не трогает, так он велел ей пересесть — иначе она заработает пневмонию. Она ему ответила: „Доктор Цукерман, я вас умоляю, не ваше дело, где я сижу“. Но нет, ее ответ его не удовлетворил. Он стал рассказывать ей, как наша родственница, малышка Сильвия умерла в 1918 году от инфлюэнцы, какая она была умница и красавица и что после этого стало с тетей Грейси. Твоя мать не могла его унять. Стоило ей попытаться откатить его коляску, он устраивал скандал. Ей пришлось идти к врачу за валиумом, и свой валиум она хранила у меня, потому что, если б он его нашел, он бы стал орать, что она наркоманка».

— Эсси, в этом инвалидном кресле он стал и вовсе неуправляемый. Мы все это знаем.

— Бедняга Губерт Хамфри. Если он читал открытки твоего отца, мне его, бедолагу, искренне жалко. Да и что Хамфри мог сделать, а, Натан? Он же не президент, и Вьетнам — это не он затеял. Он сам растерялся. Но Виктору об этом и обмолвиться было нельзя.

— Ну, мучениям Хамфри пришел конец.

— И мучениям Виктора тоже.

— Это да.

— Ну, Натан, давай не будем вокруг да около. Мы с тобой не кисейные барышни. Мне так повезло, что я могу узнать пикантные подробности и, без твоей матушки рядом, убедиться в том, что ты свой поц используешь не только чтобы воду спускать. Я хочу знать про тебя и кинозвезду. Что у вас вышло? Ты ее бросил или она тебя?

— Я тебе все расскажу про кинозвезду, только ты сначала расскажи мне про Пеплеров.

— Про Пеплеров из Ньюарка? Про тех, у которых сын? Алвин?

— Он самый. Алвин из Ньюарка. Что у тебя на него есть?

— Ну, он был в телешоу. Помнишь эти викторины? Кажется, выиграл двадцать пять тысяч. О нем была большая статья в «Стар-леджере». Это сто лет назад было. До того он служил в морской пехоте. Вроде его наградили «Пурпурным сердцем». Кажется, его ранило в голову. Или в ногу. Во всяком случае, когда он вернулся, в его честь играли «От чертогов Монтесумы». Что ты хочешь о нем узнать?

— Я столкнулся с ним в Нью-Йорке. Он подошел ко мне на улице и представился. Судя по нашей встрече, попали ему не в ногу, а в голову.

— Да ну? Чудила, да? Он вроде знал «Американу» вдоль и поперек, так он свой куш и сорвал. Но, конечно, ответы им давали заранее. Скандал был шумный. Одно время весь Ньюарк только о нем и говорил. В незапамятные времена я училась в старших классах вместе с его тетей Лотти, так что я каждую неделю следила за его игрой. Да все следили. Потом он проиграл, вот и все. Так он спятил?

— По-моему, немного спятил.

— Знаешь, то же самое мне говорят про тебя. И что не немного.

— А ты им что отвечаешь?

— Говорю, так и есть. И в банк, говорю, ему приходится ходить в смирительной рубашке. Тогда они затыкаются. Так как насчет кинозвезды? Кто кого бросил?

— Я ее.

— Идиот. Она восхитительна, и денег у нее, наверное, без счета. Натан, скажи бога ради, зачем ты ее бросил?

— Она восхитительна и стоит целое состояние, но она не нашей веры, Эстер.

— Не припомню, чтобы тебя это останавливало. Я всегда думала, что это тебя заводит. И кого ты теперь сводишь с ума?

— Голду Меир.

— Ох, Натан, хитрый ты лис, а с виду такой безобидный, в профессорских очках. Ты всегда был смышленый, даже в детстве. Вот твой братец был примерный-распримерный бойскаут, спать всегда ложился вовремя, а ты, ты вечно думал про нас: вот придурки. И все-таки, должна признать, этой книгой тебе удалось расшевелить публику. На твоем месте я бы не слушала, что они там несут.

Табличка «Пристегните ремни» погасла, Генри откинул кресло назад, пил мартини, которое заказал при взлете. Он был человек почти не пьющий, и мартини он прихлебывал как слегка неприятную микстуру. Его смуглое лицо в то утро казалось скорее болезненным, нежели романтичным — словно в кожу ему втерли пепел. Таким подавленным Цукерман видел его разве что тринадцать лет назад, когда он, второкурсник, приехал из Корнелла домой на выходные и объявил, что бросает химию и будет заниматься актерским мастерством. Он тогда только что сыграл Мусорщика в «Безумной из Шайо». Генри получил главную роль в первой же университетской постановке, где решил попробовать свои силы, и теперь за ужином он с почтением рассказывал о двух своих новых кумирах — Джоне Каррадине — тот сыграл Мусорщика на Бродвее и он намерен был с ними соперничать (и во внешности тоже — он уже потерял килограммов пять), и Тимми, юном студенте-режиссере, поставившем «Безумную» в Корнелле. Предыдущим летом Тимми работал маляром в Провинстауне, где у его родителей был летний домик, и был уверен, что и для Генри работа найдется, «ее полно». «И когда это?» — спросила миссис Цукерман, все еще потрясенная тем, как он исхудал. «Тимми говорит, летом, — ответил Генри. — В июле». — «А как же Черники?» — спросил отец. Два предыдущих лета Генри работал инструктором по плаванию в еврейском детском лагере в Адирондаке — его организовали два брата, учителя физкультуры из Ньюарка. Получил эту работу Генри в столь юном возрасте, потому что братья Черник хотели оказать услугу его отцу. «А как же твои обязательства перед Лу и Бадди Черниками?» — спросили его. Будучи трепетным, воспитанным, серьезным мальчиком, из тех, кто за всю жизнь ни разу не ослушался, Генри не мог дать отцу ответ, известный тем, кто прошел курс этики, поэтому просто выбежал из-за стола. Потому что всю дорогу из Итаки он ожидал худшего, потому что три дня не мог есть, в ужасе перед этим самым ужином, и сдался он, когда еще и вполовину не стало так плохо, как он предсказывал Тимми. Они несколько дней репетировали эту сцену у себя в общежитии, Тимми изображал доктора Цукермана как Лира в миниатюре, а Генри выдавал самый решительный вариант себя — играл Натана.

Всего через три часа после появления Генри маме пришлось тайно звонить Натану на Манхэттен, она, рыдая, попросила его немедленно приехать домой и помирить Мусорщика с отцом. Бегая посыльным с сообщениями между Генри — он заперся в спальне и цитировал Тимми и «Бэббита» Синклера Льюиса — и отцом — тот в гостиной перечислял все возможности, которых он был лишен в 1918 году, а Генри получил на блюдечке, — к трем часам ночи Натан сумел привести их к соглашению. Все решения касательно карьеры Генри договорились отложить на год. Он мог продолжать играть в студенческих спектаклях, но в то же время должен был заниматься химией и выполнить «свои обязательства», пусть хотя бы на это лето, по отношению к Черникам. А через год они соберутся и снова все взвесят… Но ничего такого не произошло, потому что к осени Генри обручился с Кэрол Гофф, девушкой, по оценке отца Генри, «с головой на плечах», и ни о Джоне Каррадине, ни о Тимми больше не упоминалось. Тимми! Гойское имя юного студента актерского отделения в пылу ссоры в устах отца звучало еще более гойским, а то и бунтарским. Во время той знаменательной семейной битвы 1956 года Натан сам рискнул в полемике помянуть святое имя Пола Муни[46], но отец выкрикнул «Тимми!» как боевой клич, и Натан понял, что ни даже Пол Муни в образе хитроумного Кларенса Дарроу[47], ни даже Пол Муни, окажись он во плоти в их гостиной, в роли терпеливого Луи Пастера не смог бы убедить доктора Цукермана, что еврей на сцене в густом гриме в глазах Господа примерно так же смешон, как еврей в белом халате, сверлящий зуб. А потом Генри встретил милую и прилежную Кэрол Гофф, студентку-стипендиатку, подарил ей свой значок ЗБТ[48], и ктому спору больше никогда не возвращались. Цукерман вычислил, что именно поэтому он и отдал ей значок, хотя и знал: официально считалось, что так Генри отметил потерю невинности Кэрол, случившуюся в тот вечер. Когда в следующем семестре Генри попытался забрать значок, Кэрол и ее семья были так расстроены, что через две недели Генри передумал и вместо этого обручился с Кэрол. На последнем курсе Генри мягко попытался расторгнуть помолвку, в результате чего через месяц после выпуска они поженились. Нет, Генри просто невыносимо было видеть, как это доброе, заботливое, преданное, безобидное, самоотверженное существо так страдает, причем страдает из-за него. Ему было невыносимо заставлять кого-то, кто его любит, страдать. Не мог он вести себя так эгоистично и жестоко.